http://www.nadnestre.ru/i-krep...ast-1.htmlНа пути к переломному декабрю. 1812 год в жизни и истории Тирасполя оставил заметный след, как и в истории всего Российского Отечества. В арсеналах Тираспольской крепости получали оружие дружины Херсонского ополчения. На полях Отечественной войны сражались многие тираспольцы. Архивные документы свидетельствуют, что в самом начале Отечественной войны около 900 тираспольцев вступили в народное ополчение, а жители города и уезда летом 1812 года сдали в фонд помощи русской армии 514 лошадей и 313 быков.
Образцы героизма проявил Тираспольский драгунский полк, который 17 декабря 1812 года стал именоваться Конно-егерским. Шефом полка в 1812 году был генерал-майор Степан Яковлевич Репнинский 1-й. Полк состоял из 4-х эскадронов, действовавших в Дунайской армии, в корпусе Засса (Булатова), в 7 кавалерийской дивизии, потом в армии Чичагова, в 6-м корпусе Булатова. Запасной эскадрон был назначен в 12-ю кавалерийскую дивизию, предназначенную для формирования 3-й Обсервационной армии. Драгуны носили красное приборное сукно, темно-зеленый с красной выпушкой воротник, желтый металлический прибор, штандарты образца 1803 г., пожалованные в 1809 году – один белый и 4 зеленых на весь полк Тираспольский драгунский полк просуществовал до 1833 года и был упразднен, причем два эскадрона были присоединены к Владимирскому Великого князя Михаила Павловича, три эскадрона и пеший резерв – к Финляндскому, один эскадрон – к Московскому полкам. 6-й корпус, в составе которого дрались драгуны, после Отечественной войны 1812 года попал в Тирасполь и вошел в состав 2-й армии, штаб которой располагался в Тульчине. Штаб 6-го корпуса расположился в Тирасполе. До 1818 года 2-й армией командовал генерал от кавалерии Леонтий Леонтьевич Беннигсен, родившийся в 1745 году. В 1805 году он командовал русскими корпусами, посланными в Моравию, в 1812 году был назначен начальником главного штаба, но вскоре отозван из армии за вражду с М.И. Кутузовым. В 1813-1814 годах командовал резервной армией. Интересно, что во время заседания чрезвычайного комитета 5(17) августа 1812 г. кандидатура Л.Л. Беннигсена рассматривалась даже на пост главнокомандующего русскими войсками, но было предложено Императору утвердить М.И. Кутузова. Беннигсен участвовал 1 сентября 1812 г. в известном заседании военного совета в Филях. В лагере под Тарутином Беннигсен жил напротив избы Кутузова и давал пышные обеды для своей свиты, и был в оппозиции Кутузову, которую возглавлял Барклай де Толли, отстраненный вскоре Михаилом Илларионовичем от командования армией. Тем не менее Барклай де Толли обвинял в беспорядках в армии не только Кутузова, но и его начальника штаба Беннигсена, «которые не знают другого высшего блага, как только удовлетворение своего самолюбия, из которых один доволен тем, что достиг крайних целей своих желаний (...), другой – разбойник, которого присутствие втайне тяготит первого, производит только зло своею нерешимостью и путаницею, которую водворяет во всех частях управления войсками».
В Тарутинском лагере Беннигсен занялся откровенными интригами против Кутузова, распуская среди генералов слухи, что фельдмаршал согласился с английским представителем Лористоном на свидание за несколько верст от войска, и что на свидании будет присутствовать сам Наполеон. А значит, нужно убрать Кутузова. Великий полководец имел в лице Беннигсена не помощника, а интригана. Когда действия Беннигсена начали наносить вред армии, Кутузов вначале изолировал его, а затем окончательно удалил из армии. 5 октября 1812 года Беннигсену было поручено командовать группировкой войск, основной задачей которой являлся разгром авангарда противника. Русские войска нанесли чувствительный урон авангарду французов, которые потеряли 2500 человек убитыми и ранеными, 38 орудий и тысячу человек пленными. Потери русских составили 300 человек убитыми и 904 ранеными. Умер Беннигсен в 1826 году.
У такого человека командование армией принял граф Петр Христианович Витгенштейн, генерал от кавалерии, в годы Отечественной войны командовавший 1-м отдельным корпусом, а в 1813 году некоторое время он даже командовал всеми армиями. До начала войны 1812 г. корпус П.Х. Витгенштейна стоял на западной границе России. 29-30 июня 1-й пехотный корпус графа Витгенштейна прибыл в лагерь при Дриссе, куда вскоре приехал сам Император Александр I. Здесь сосредоточились войска 1-й Западной армии. Когда 1-я Западная армия переправлялась через Двину, корпус графа охранял пути на Петербург.
Под Витебском Наполеон хотел разгромить 1-ую Западную армию, 13-14 июля под Островно шел бой, где дрался и корпус Витгенштейна. Витгенштейн противостоял французам под Смоленском.
В то время, как русская армия стояла в Тарутино, Витгенштейн находился в районе Полоцка. Против него действовал корпус маршала Сен-Сира. К октябрю корпус был усилен прибывшими из-под Риги войсками Штейнгеля и петербургскими ополченцами и, перейдя в наступление после упорного боя с французами, овладел 7(19) октября Полоцком и стал развивать наступление. Кутузов одобрил действия графа.
Корпус Витгенштейна участвовал в зажатии войск французов в треугольнике Толочин – Черея – Лошница, 15 ноября войска Витгенштейна после упорного боя возле Березины взяли в плен 7- тысячную дивизию Партуно. Витгенштейн вместе с Чичаговым преследовал остатки французской армии до Немана. В декабре Чичагов и Витгенштейн получили задачу – отрезать пути отступления прусскому корпусу Макдональда, двигавшемуся из Риги через Тильзит и Кенигсберг. В 1813 году войска Витгенштейна участвовали в наступлении на Берлин.
Начальником штаба у Витгенштейна в 1819 году стал Павел Дмитриевич Киселев. Это был изысканный вельможа. В 1882 году А.П. Заболоцкий-Десятовский выпустил о графе обстоятельную книгу, которая называлась «П.Д.Киселев и его время». Павел Дмитриевич родился в 1788 году, начал службу в кавалергардском полку, с которым принимал участие в Бородинском сражении (получил за это орден Святой Анны) и в заграничных походах русской армии в 1813- 1815 годах. Киселев становится адъютантом генерала от инфантерии Михаила Андреевича Милорадовича, начальника авангарда Главной армии, который вел непосредственное преследование армии Наполеона. Впоследствии Милорадович стал петербургским генерал- губернатором и был смертельно ранен 14 декабря 1825 года на Сенатской площади выстрелом декабриста Каховского. Во время службы у Милорадовича Киселев становится известным Императору Александру I, и тот настолько очаровался блестящим офицером, что делает его своим флигель-адъютантом и возлагает на него выполнение очень важных поручений. Забегая вперед, можно сказать, что этот сиятельный вельможа сумел добиться и расположения будущего Императора Николая, который в ту пору и не подозревал, что взойдет на русский престол. Во время помолвки Великого князя Николая с прусской принцессой Шарлотой, Киселеву было поручено сопровождать жениха, и между молодыми людьми возникла дружба.
В то же время Киселев подал Александру I записку о необходимости постепенного освобождения крестьян от крепостной зависимости, как раз в 1816 году, когда сам монарх думал, как это сделать.
В чине генерал-майора Киселев стал начальником штаба 2-й армии. Служебное положение Киселева в Тульчине было крайне тяжелым, и у него появилось мною врагов, так как генерал стремился облегчить участь солдат, смягчить телесные наказания, что, естественно, многим не нравилось, в том числе и всемогущему Аракчееву. Известна дуэль Киселева с командиром бригады генералом Мордвиновым. Несмотря на то, что их положения были неравны (Киселев занимал гораздо более высокое положение, считался фаворитом Государя и мог спокойно не заметить вызова), он ответил, согласился на дуэль, убил Мордвинова и выплатил семье его пенсию. Император простил Киселева. В 1823 году, после смотра 2-й армии Александром I, Киселеву был пожалован чин генерал-адъютанта, но тем не менее он был оставлен в армии, в составе которой участвовал в русско- турецкой войне 1828-1829 годов.
Под начальством Киселева в Тульчине служили будущие декабристы: Пестель, Бурцев, Басоргин, князья Трубецкой и Волконский, но они, как раз, были с ним в очень хороших отношениях. Киселев, правда, не знал о существовании заговора. Известны строки великого Пушкина, посвященные Киселеву:
На генерала Киселева
Не положу своих надежд,
Он очень мил, о том ни слова,
Он враг коварства и невежд;
За шумным, медленным обедом
Я рад сидеть его соседом,
До ночи слушать рад его;
Но он придворный: обещанья
Ему не стоят ничего.
Зная меткий и острый пушкинский язык, можно сказать, что это довольно высокая оценка Киселева.
Витгенштейн не находил общего языка с Киселевым и даже, обидевшись на своего начальника штаба, секретным письмом просил у Императора об отставке. Друзья Киселева, генералы Закревский и Алексей Орлов, советуют ему умерить свой нрав и не раздражать стариков. Закревский извещал своего друга, кроме того, что «Пестель, адъютант, все из него (Витгенштейна – прим. авт.) делает...»
Не находил поначалу Киселев общего языка и с другим генералом, командиром 6-го корпуса Сабанеевым, чей штаб располагался в Тирасполе. Сабанеев был полной противоположностью светского Киселева.
Иван Васильевич Сабанеев родился в 1770 году в старинной дворянской семье, ведущей свой род от мурзы Сабан Алея, который пришел в XY веке из Золотой Орды служить Великому князю Василию Темному, но не пожелал креститься, и только Прапрадед генерала при царе Алексее Михайловиче принял православие и стал ярославским дворянином Сабанеевым, окончательно обрусевшим к середине XYIII века. Отец Ивана Васильевича, ярославский помещик, записал по обычаю сына в гвардию, и тот в 15 лет уже стал сержантом Преображенского полка, где сама Императрица имела чин полковника. Прежде, чем явиться в Преображенский полк, Сабанеев три года проучился в Московском университете, и лишь в 1791 году молодой человек уходит на войну с Турцией капитаном Малороссийского гренадерского полка. 28 июня того же года ему довелось участвовать в последнем крупном сражении той кампании. В бой русские войска вел генерал Николай Васильевич Репнин.
После окончания войны молодой капитан, обстрелянный в сражениях с турками, попадает на западную границу, где в 1794 году под командою Суворова участвует в нескольких сражениях, в том числе и при штурме Варшавы.
Четвертой кампанией, в которой отличился молодой офицер, становится Итальянский поход Суворова. Капитан Сабанеев настолько удачно действовал со своими егерями в знаменитых сражениях при Нови, Тортоне, Милане, в Альпах, что Суворов замечает его и делает майором. В начале Альпийского похода Александр Васильевич поручил ему труднейшую должность начальника передовых постов. В одной из схваток храбрый офицер получил ранение. Сам Суворов лично посылает в Петербург ходатайство о награждении его орденом Анны 2-й степени и чином подполковника. Но обо всем этом Иван Васильевич узнает позже. А тогда ему, раненому, пришлось пробыть год в плену у французов в городе Нанси. Но и здесь молодой офицер не сидел сложа руки, а составил отчет о военном и гражданском французском устройстве.
Летом и осенью 1812 года Сабанеев находился на юге в украинских и приднестровских степях, прикрывая южные пределы Империи, и впервые не участвовал в сражениях, видимо, переживая это. Но генерал-майор Сабанеев уже поздней осенью 1812 года движется к Березине в составе войск, руководимых адмиралом Чичаговым. 12 мая 1814 года в Париж вступает уже генерал-лейтенант Сабанеев.
После военных бурь 6-й корпус, которым командует Сабанеев, расположил свой штаб в Тирасполе, а его части находились на большой территории между Черным морем, Прутом, Днестром и Бугом. 16-ая дивизия будущего декабриста генерал-майора Михаила Федоровича Орлова, в которой служил первый российский декабрист Раевский, также входила в состав 6-го корпуса. Михаил Орлов был племянником екатерининского фаворита Григория Орлова, а также другого фаворита Екатерины II и убийцы Петра III – Алексея Орлова. Михаил Орлов в 1814 году принимал капитуляцию Парижа, а уже в январе 1821 года предложил ряд резких мер, с которыми члены тайного общества декабристов не согласились, и генерал вышел из общества, но тем не менее Орлов остался прогрессивно настроенным генералом и опекал перспективных, с его точки зрения, офицеров. Так, 5 августа 1820 года Орлов вызвал в Кишинев (где находился штаб 16-й дивизии) майора В.Ф. Раевского из Аккермана, где тот служил в 32-м Егерском полку полковника Непенина.
Этот полк входил в состав 16-й дивизии. Орлов предложил Раевскому возглавить дивизионную ланкастерскую (взаимного обучения) школу. К тому времени Раевский уже был опытным боевым офицером.
Владимир Раевский родился 28 марта 1795 г. в слободе Хворостянка Старо-Оскольского уезда Курской губернии, в семье отставного майора Феодосия Раевского. Владимир был третьим из одиннадцати детей. Предки Раевских, по преданиям, пришли в Россию в XY веке из Польши и Дании. Род их породнился через князей Глинских с самим царем Иваном Грозным, а через Нарышкиных – с Петром Великим. Наиболее известная ветвь Раевских – Николая Николаевича, генерала от кавалерии, который в 1812 году был генерал-лейтенантом, командиром 7-го пехотного корпуса, и прославился в Бородинском сражении упорной защитой центрального редута, вошедшего в историю под названием «батареи Раевского».
В послужном списке «О службе и достоинстве майора 32-го Егерского полка Владимира Федосеевича Раевского» написано: «1812 года в Российских пределах при отражении вторгнувшегося неприятеля: против французских и союзных с ними войск августа 7- го под селением Барыкином, 26-го под селом Бородином и за отличие в коем награжден золотою шпагою с надписью «За храбрость».
О Бородинском сражении сам Раевский вспоминал: «Мы, или, вернее сказать, все, вступали в бой с охотою и ожесточением против этого Нового Аттилы. О собственных чувствах я скажу только одно: если я слышал вдали гул пушечных выстрелов, тогда я был не свой от нетерпения, и так бы и перелетел туда (...) Полковник это знал, и потому, где нужно было послать отдельно офицера с орудиями, он посылал меня. Под Бородином я откомандирован был с двумя орудиями на «Горки». Под Вязьмою также я действовал отдельно, после Вязьмы – 4 орудия... Конечно, я получил за Бородино золотую шпагу с надписью «За храбрость» в чине прапорщика; Аннинскую – за Вязьму; чин подпоручика – за 22 сентября и поручика – за авангардные дела. Тогда награды не давались так щедро, как теперь. Но я искал сражений не для наград только, я чувствовал какое-то влечение к опасностям и ненависть к тирану, который осмелился вступить в наши границы, на нашу родную землю».
Романтика патриота сделала потом молодого офицера (участвовавшего в одиннадцати сражениях) не только декабристом, но и поэтом. Но эта романтика заставила в 22 года разочаровавшегося в службе штабс-капитана в 1816 году уволиться из армии. Раевский возмущался: «Где обещанные для народа льготы? Сотни тысяч русских своею смертию искупили свободу целой Европы. Солдат забивают палками, крепостной гнет крестьян усилился (...) Кто дал человеку право называть другого человека собственностью? По какому праву имущество и даже душа одного человека может принадлежать другому? Откуда взят закон торговать, проигрывать в карты и дарить, тиранить и унижать крепостных людей, бить, прогонять сквозь строй солдат?» Однако друзьям и отцу удалось убедить Владимира, что его место в армии, там он принесет больше пользы, чем сидя дома. И уже в 1818 году, по настоянию отца, он снова на службе, кавалер ордена святой Анны 4-го класса, у него серебряная медаль в память 1812 года и он майор 32- го Егерского полка. Но по дороге в Аккерман, в Тульчине, молодого романтика принимают в члены «Союза благоденствия». Во время службы в Аккермане возникло судебное дело, согласно которому Раевский был обвинен в потворстве нижним чинам. Донос на него в Тирасполь отправил аккерманский полицмейстер. Разбираться в Аккерман поехал сам командир шестого корпуса генерал Сабанеев. Делу ход не был дан, а вскоре генерал Орлов забрал вольнодумца в Кишинев. Это была удивительная для Раевского пора.
21 сентября 1820 года в Кишинев приехал опальный поэт Александр Пушкин. Два вольнодумца и поэта очень скоро стали друзьями. Раевский пишет свой трактат «О рабстве». Вместе с Пушкиным он вступает в Кишиневскую масонскую ложу «Овидий», думая найти в этом спасение, не подозревая реакционной, антирусской ее сути.
Позже Пушкин напишет В.А. Жуковскому из Михайловского: «В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, генералом Пущиным и Орловым. Я был масон в Кишиневской ложе, т.е. в той, за которую уничтожили в России все ложи».
Сам Раевский о своей дружбе с Пушкиным напишет через много лет: «Я Пушкина знал как молодого человека со способностями, с благородными наклонностями, живого, даже ветрен ого... Пушкина я любил по симпатии и его любви ко мне самой искренней. В нем было много доброго и хорошего и очень мало дурного». Раевский был образованным офицером: знал немецкий и французский языки, математику, историю и географию. Преподавание его в дивизионной школе носило по тем временам недопустимый характер. Он проповедовал равенство нижних чинов с офицерами. А по вечерам, на вечеринках, пытался внушить свои убеждения и другим офицерам. Один из участников тех вечеров Филипп Филиппович Вигель потом вспоминал об этом: «Два демагога, два изувера, адъютант Охотников и майор Раевский (...) с жаром витийствовали. Тут был и Липранди (...) На беду попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных». Пушкин так же вел себя на этих вечерах, о чем свидетельствовал чиновник Павел Долгоруков: «Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники – подлецы и воры, генералы – скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петлю». Конечно, Пушкин бы не стал (случись это) затягивать петли, но отношение его к существовавшему тогда строю в комментариях не нуждалось.
А что же было в это время в штабе корпуса в Тирасполе? Там о заговорщиках было известно мало. Хотя начальник штаба корпуса генерал Вахтен, проверяя в 1821 году майора Раевского, оказался недоволен им. Недоволен он им давно. Вахтен при смотре дивизии Орлова разрешил не только унтер-офицерам, но и ефрейторам бить солдат палками до 20 ударов, что, естественно, вызвало ненависть к нему свободолюбивого майора. Во время службы в полку Непенина он выразил при приезде Вахтена в полк ему открытое недовольство. Вахтен не преминул тут же написать Киселеву жалобу: «Господин Раевский самой первой степени либералист, ибо он 9-й егерской роте, которою командовал, всегда твердил, что (строевое) учение не должно быть, и слова: равенство, свобода, независимость всегда им объяснял. Я при осмотре, в прошлую зиму, учебную команду его на первом шагу остановил и заставил взять ему кивер в руки, и стать у дверей, и не прежде говорить, пока его не спрошу, а то он Непенину не дал ни слова говорить».
До поры до времени в штабах Тирасполя и Тульчина не реагировали на поступавшие сигналы. Павел Дмитриевич Киселев женится. Устраивает свою личную жизнь и генерал Сабанеев. О его любви долгое время ходили рассказы, и говорили разное: одни осуждали, другие молчали, третьи делали вид что ничего не знают. А история случилась такая.
У военного доктора Тираспольского корпусного госпиталя Шиповского была красавица жена Пульхерия Яковлевна, дочь бендерского священника Борецкого. Видимо, большой любви между ними не было. И глянулась она генералу. Как развивался роман, достоверно неизвестно, но, судя по дальнейшим событиям, и Пульхерия Яковлевна влюбилась в бравого седовласого генерала.
Пульхерия Яковлевна была довольна переменой в своей жизни, повеселела, стала гостеприимной хозяйкой. В тираспольской своей квартире даже принимала Пушкина и от души смеялась над его шутками.
Раевский, который во времена кишиневской службы имел возлюбленную Каролину Протасевич, относился к этому шагу командира корпуса очень отрицательно. И даже впоследствии, в сибирской ссылке, сделал довольно злую запись в своих дневниках: «Генерал Сабанеев зазвал к себе на ночь жену доктора Шиповского и не отпустил ее обратно к мужу, которого перевел в другой корпус, а потом публично женился, тогда как она не имела развода с первым мужем. Вот как существуют в России церковные и гражданские законы для людей высокопоставленных».
Сколь долго длилось бы в Тирасполе неведение, если бы не одно «но», – неизвестно. Но это грозное «Но!» пришло из Петербурга, в виде переданной генералу Сабанееву фразы Александра I: «Скажите Сабанееву, что доживши до седых волос, он не видит того, что у него делается в 16-й дивизии». Кто-то успел проинформировать монарха о вольнодумстве на юге. Сабанееву отступать было некуда: ведь задета его честь. 3 декабря 1821 года генерал писал Киселеву: «Вчерась вечером прибыл я в Кишинев и завтра должен отправиться в Бельцы. После отъезда Вашего из Кишинева узнал я, что майор Раевский завел в 32-м полку также масонскую ложу и что будто бы двое рядовых введены в оную были. Об обстоятельствах сих, как довольно важных, поручил я тайно разведать Черемисинову, на которого во всяком случае положиться можно. Здесь в Кишиневе наблюдение за подобными людьми поручено Барцу».
Интересно, что и самому генерал-майору Черемисинову не очень-то доверяли в штабе армии. Черемисинов, однако, по материалам расследования отправил в Тирасполь на имя Сабанеева письмо, где сообщал: «Раевский (...) наставлением своим, кажется, внушил солдатам то, чего бы им знать не следовало. Но, как обстоятельство сие требует подтверждения, то я употреблю все способы таковую заразу вывесть наружу. Я бы желал, чтобы Раевского в полк не присылали, а лучше и совсем из корпуса выгнать (...) Орлов человека сего ласкает, держит у себя и чрез то поощряет действие вольнодумства в других и пр.» Сабанеев в раздумье: что делать? Дальше скрывать вольнодумство уже нельзя. Нужно принимать меры. Из Тирасполя письмо Черемисинова отправляется в Тульчин с припиской Сабанеева: «Из письма Черемисинова усмотрите, почтеннейший товарищ, что Черемисинов со мною откровенен и, конечно, не вольнодумец и не партизан мерзавца Раевского».
Как видно, он пытается выгородить близкого к нему генерала, отдав уже на расправу майора Раевского.
В январе 1822 года был отправлен в отпуск генерал-майор Михаил Федорович Орлов, которого уже больше не допустят к командованию дивизией, а семнадцать последних лет своей жизни племянник екатерининского фаворита Григория Орлова проведет не только в опале, но и под надзором. Раевский остался без защиты.
10 января Сабанеев сообщал Киселеву: «Удостоверюсь в истине и, если то не ложно, арестую Раевского и отправлю в Тирасполь. (...) Во вторник (10-го) намерен выехать в Бессарабию, хотя чрез силу, ибо обстоятельство сие возвратило мне, кажется, припадки прошедшей болезни моей. Дай Бог для меня, чтобы я ошибся. Но если дойдет до Государя – какого будет он обо мне мнения? (...) Объеду все полки 16- й дивизии и, сколько умею, постараюсь внушить обязанности начальникам и подчиненным».
Выехав из Тирасполя, генерал направился в Кишинев, где остановился у наместника Бессарабской области генерал-лейтенанта Ивана Никитича Инзова. 15 января на обеде у Инзова Сабанееву впервые был представлен опальный поэт Александр Пушкин. Взаимоотношения у них, по всей видимости, не сложились. Так как 20 января 1822 года Сабанеев доносил Киселеву: «В кишиневской шайке, кроме известных Вам лиц, никого нет, но какую цель имеет сия шайка, еще не знаю. Пушкин, щенок, всем известный, во всем городе прославляет меня карбонарием и выставляет виною всех неустройств. Конечно, не без намерения, и я полагаю органом той же шайки». Получился парадокс. Сабанеев едет из Тирасполя в Бессарабию выявлять и подавлять крамолу, а его выставляют карбонарием – революционером. Больше уязвить генерала было невозможно. У Сабанеева с Инзовым состоялся серьезный разговор, который невольно подслушал Пушкин. О том, как развивались дальше события, вспоминал позже сам Раевский: «1822 года февраля 5-го в 9 часов пополудни кто-то постучался у моих дверей. Арнаут, который стоял в безмолвии передо мною, вышел встретить или узнать, кто пришел. Я курил трубку, лежа на диване.
- Здравствуй, душа моя! – сказал мне, войдя весьма торопливо, и изменившимся голосом, Александр Сергеевич Пушкин.
- Здравствуй, что нового?
- Новости есть, но дурные. Вот почему я прибежал к тебе.
- Доброго я ничего ожидать не могу... но что такое?
- Вот что! Сабанеев сейчас уехал от генерала. Дело шло о тебе. Я не охотник подслушивать, но, слыша твое имя, часто повторяемое, признаюсь, согрешил: приложил ухо. Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо арестовать; наш Инзушко, ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго еще продолжался разговор, я много недослышал, но из ПОСледних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты не арестован.
- Спасибо,- сказал я Пушкину,- я этого почти ожидал! Но арестовать штаб-офицера но одним подозрениям – отзывается какой- то турецкой расправой. Впрочем, что будет, то будет».
Раевский загрустил, перспектива была нерадостной. Он просил погадать на себя знакомую француженку-гадалку. Та его не успокоила, и он вынужден был потом записать: «Пики падали на моего короля. Кончилось на том, что мне предстояли чрезвычайные огорчения, несчастная дорога и неизвестная отдаленная будущность.(...) Возвратясь домой, я лег и уснул покойно. Я встал рано поутру, приказал затопить печь. Перебрал наскоро все свои бумаги и все, что нашел излишним, сжег. (...) Дрожки остановились у моих дверей. Я не успел взглянуть в окно, а адъютант генерала Сабанеева, гвардии подполковник Радич, был уже в моей комнате. «Генерал просил вас к себе», – сказал он мне вместо доброго утра. – «Хорошо, я буду!» – «Но, может быть, у вас дрожек нету, он прислал дрожки». – «Очень хорошо. Я оденусь». Я приказал арнауту подать трубку и позвать человека одеваться. Разговаривать с адъютантом о генерале было бы неуместно, хотя Радич был человек простой и добросовестный. Я оделся, сел с ним вместе на дрожки и поехал. Этот роковой час 12-й решил участь всей остальной жизни моей. Мне был 27-й год».
Что же это за роковой час для Раевского?
На первом допросе Сабанеев спросил Раевского, верно ли, что он говорил юнкерам: «Я не боюсь Сабанеева!»
Вопрос оскорбил гордого Раевского, врать он не любил, слов не помнил сих и ответил честно:
– Я... не помню, но если Ваше Превосходительство требуете, чтоб я Вас боялся, то извините меня, если я скажу, что бояться кого-либо считаю низостью.
Генерал вспылил:
– Не боитесь? Но как вы смели говорить юнкерам?..
Раевского покоробил тон разговора, и он спокойно возразил:
– Ваше Превосходительство! Позвольте Вам напомнить, что Вы не имеете права кричать на меня... Я еще не осужденный арестант.
Возможно этих последних слов майору и не надо было говорить. Генерал сорвался:
– Вы? Вы? Вы преступник!
Раевский схватился за шпагу, но опомнился и, вынув ее из ножен, протянул Сабанееву:
– Если я преступник, Вы должны доказать это, носить шпагу после бесчестного определения Вашего и оскорбления я не могу.
Генерал взбешен. Он хватает шпагу и кричит: «Тройку лошадей, отправить его в крепость Тираспольскую!» Но Раевский уже успокоился и заявляет, что он болен и не может ехать. Дивизионный доктор Шуллер, знакомый Раевского, подтвердил его болезнь. Но отправка Раевского в Тираспольскую крепость не сорвалась, а лишь была отложена на неделю.
Раевский не знал еще. что перехвачено Сабанеевым его письмо к командиру 32-го Егерского полка полковнику Непенину, где он писал: «Спешу Вас уведомить обо всем, здесь происходящем, кратко и ясно, когда прочтете, предайте письмо огню (...) Сабанеев велел приказы Орлова сжечь и возобновить жестокость и побои (...) Между тем, подлец Сущов (...) подстрекаемый адъютантом Сабанеева, украл у меня какие-то бумаги, письма (...) написал на меня донос, и все это отдано в руки Сабанеева: еще дело не открыто, в чем это все состоит. Однако Сабанеев тотчас взял из нашей лицеи этого подлеца и отослал его в Тирасполь под свое крыло (...) Сущов, мерзавец, за мое добро славно заплатил!»
6 февраля, в день ссоры с генералом, Раевский вернулся домой и увидел, что все бумаги были изъяты и опечатаны. Среди них оказались записки «О солдате», «Рассуждения о рабстве крестьян».
После этого к дверям майора был приставлен двойной караул. Раевский вспомнил, что у него на верхней полке стояла «Зеленая книга – Статут Общества Союза общественного благоденствия», и в ней четыре расписки принятых Охотниковым членов общества, и маленькая брошюра «Воззвание к сынам севера». При обыске эти документы не были найдены. Владимир Федосеевич тут же их сжег. Раевский вспомнил последнюю встречу с Пушкиным.
Расстались они немного странно. Александр Сергеевич хотел обнять друга, но тот уклонился от объятий, пожал руку и сказал: «Я не гречанка» имея, видимо, в виду стихи Пушкина.
8 февраля Сабанеев докладывал секретным посланием главнокомандующему генералу Витгенштейну: «Майор Раевский был главною пружиною ослабевшей дисциплины по 16-й дивизии».
Раевский по прибытии в штаб 6-го корпуса был посажен на гауптвахту Тираспольской крепости. Здесь его через некоторое время посетил сам Киселев. Он объявил, что Государь Император приказал возвратить Раевскому шпагу, если тот расскажет о тайном обществе, которое существует в России под названием «Союз благоденствия».
Раевскому предлагали стать предателем. Майор ответил, что ничего не знает о таковом, а если бы и знал, то не опустился бы до предательства.
Тем не менее, уходя, Киселев обещал Раевскому сделать все, что будет в его силах.
29-30 марта 1822 года Сабанеев вновь пишет Киселеву о Раевском: «Раевский во всем запирается и на каждый вопрос пишет преобширные диссертации».
Жизнь Раевского в Тираспольской крепости нельзя было полностью назвать тюремной: он не был лишен чина, сидел не в камере, а на гауптвахте, прекрасно был ориентирован о всех происходящих на воле событиях. Офицеры не спешили показывать против Раевского, как, впрочем, и солдаты, заявлявшие на допросах, что майор: « (...) приказывал нам служить верою и правдою Богу и великому Государю до последней капли крови!»
Много лет спустя Раевский запишет: «Никогда я не говорил ничего подобного солдатам».
А в это время отравился один из главных доносчиков – Вержейский.
Чем же занимался арестованный офицер? Он весь отдался второму своему увлечению, пишет стихи, полные гражданского звучания. 28 марта в тетради Раевского появляются строки:
Итак, я здесь... за стражей я...
Дойдут ли звуки из темницы
Моей расстроенной цевницы
Туда, где вы, мои друзья?
Еще в полусвободной доле
Дар Гебы пьете вы, а я
Утратил жизни цвет в неволе,
И меркнет здесь заря моя!
В союзе с верой и надеждой,
С мечтой поэзии живой
Еще в беседе вечевой
Шумит там голос ваш мятежный...
В это же время Раевский пишет стихотворение, которое долгие годы приписывали Рылееву, и только через 68 лет внук поэта Владимир Вадимович Раевский обнародовал рукопись деда:
Как в гробе, смрадными парами.
Не будит вас в ночи глухой
Угрюмый оклик часового
И резкий звук ружья стального...
Раевский напрасно переживал, что его стихи не дойдут до друзей. Они дошли до Пушкина. Александр Сергеевич напишет в Кишиневе: Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
В Тирасполе Раевский написал стихотворение «К друзьям в Кишинев», где призывал к борьбе:
............................
В шумящем кровию потоке,
Под тень священную знамен,
На поле славы боевое
Зовет вас долг – добро святое.
Спешите! Там волкальный звон
Поколебал подземны своды
И пробудил народный сон
И гидру дремлющей свободы!
Пушкину это стихотворение передал один из офицеров тираспольской крепости летом 1822 года вместе с другим посланием:
Оставь другим певцам любовь!
Любовь ли петь, где брызжет кровь,
Где племя чуждое с улыбкой
Терзает нас кровавой пыткой,
Где слово, мысль, невольный взор
Влекут, как ясный заговор,
Как преступление, на плаху,
И где народ подвластный страху,
Не смеет шепотом роптать.
Пора, друзья! Пора восстать...
Пушкин не мог остаться глухим к таким воззваниям. В одной из записных книжек он запишет:
Недаром ты ко мне воззвал
Из глубины глухой темницы.
В июле 1822 года в Тирасполе ночевал у брата Павла, адъютанта Сабанеева, Иван Липранди, близкий кишиневский друг Пушкина. Липранди очень хотел увидеть Раевского и попросил о встрече коменданта крепости полковника Сергиоти. Тот свое согласие дал. Раевского повели на прогулку рано утром, и ждавший его Липранди пошел ему навстречу. Владимир Федосеевич очень обрадовался, полчаса длилась беседа, дольше оставаться было опасно, и на прощание Раевский передал Липранди пьесу в стихах «Певец в темнице» и поручил передать Пушкину, что он пишет ему длинное послание. Александр Сергеевич получил его, когда уже был в Одессе. В Кишиневе Пушкин, начав читать «Певца в темнице», воскликнул, что Раевский всех хочет брать из русской истории и нашел возможность упомянуть о Новгороде, Пскове, Вадиме и Марфе Посаднице.
............................
Но там бессмертных имена
Златыми буквами сияли;
Богоподобная жена,
Борецкая, Вадим,- вы пали!
Пушкин, прочитав до конца стихотворение, воскликнул: «Как это хорошо, как это сильно; мысль эта мне нигде не встречалась; она давно вертелась в моей голове; но это не в моем роде, это в роде Тираспольской крепости, а хорошо».
Особенно понравилось Александру Сергеевичу четверостишие:
Как истукан, немой народ
Под игом дремлет в тайном страхе:
Над ним бичей кровавый род
И мысль и взор казнит на плахе...
Поэт, повторив вслух последнюю строку, добавил со вздохом: «После таких стихов не скоро же мы увидим этого Спартанца». Известны его стихи «Недаром ты ко мне воззвал». Видимо, поэт мысленно вел на расстоянии беседы со своим другом и рисовал на страницах черновика портреты Раевского.
20 апреля 1822 года в Тульчин на имя Витгенштейна, а оттуда в Тирасполь, пришло предписание начальника Главного штаба Его Императорского Величества князя Петра Волконского: «До сведения Государя Императора дошло, что в городе Тирасполе содержится под арестом 32-го Егерского полка майор Раевский, бывший директором дивизионного лицея при 16-й пехотной дивизии, вследствие чего Государю Императору угодно, чтоб Ваше Сиятельство уведомили меня немедленно, какой лицей существовал или существует при 16-й пехотной дивизии, и почему так именуется, ибо на сие нужно Высочайшее разрешение. Также, за что содержится майор Раевский под арестом и почему не было о сем рапортовано, если он сделал важный какой-либо проступок?»
Раевским уже заинтересовался Император. Но узник тираспольской крепости не подавал никаких челобитных, а наоборот, был дерзким, и, казалось, сам пытался вызвать на себя огонь:
Против врагов и клеветы
Я не прошу у вас защиты:
Враги, презрением убиты,
Иссохнут сами, как трава.
Но следствие, тем не менее, идет неровно и порой трагически. Один из следователей – подполковник Радченко – в записке, переданной тайно, признается: «Правительство, казалось, искало не открытия истины, но жертвы в пример другим». Другой следователь, Круглов, нагрубил генералу Черемисинову и был за непочтительность отдан под суд.
Круглов покончил с собой, написав записку на имя Раевского: «Поручая себя волнам Дуная, прощаю моих врагов и коварных обольстителей. При всей опытности я не мог ускользать от сетей бесчестных».
Тем не менее 7 июня в Петербург ушла выписка с перечнем провинностей майора Раевского, а 31 июля Волконский уведомил Витгенштейна, что дело Раевского «имел счастье представлять Государю Императору». Александр I повелел передать дело вольнодумца в военный суд при 6-м корпусе в Тирасполе под наблюдение самого генерал-лейтенанта Сабанеева, чему последний не обрадовался. Он просит Раевского убрать из Тирасполя: «Одна чума за Прутом, под сумнением, а другая у меня под глазами. Это Раевский. Нельзя ли, почтеннейший отец и командир, сделать мне величайшее одолжение, избавить меня от этого человека. Не все ли равно, где он будет содержаться в Тульчине или в Тирасполе?»
Но, в Тульчин Раевского переводить не желают. Киселева устраивает тот факт, что опальный майор сидит в Тирасполе, и следовательно, сор из избы не выносится. А тем временем еще один из свидетелей вышел из строя: сошел с ума юнкер Сущов, а другой – штабс-капитан Цых – проворовался и был взят под стражу. Сам Раевский написал жалобу на Сабанеева из 99 возражений. 1 сентября 1823 года Раевский отправил протест на имя графа Витгенштейна, где написал: «Со мной поступлено было, как с уголовным или государственным преступником: опечатали бумаги, совершенно больного отправили по почте из Кишинева в Тирасполь и там заключили под строжайший караул, с воспрещением говорить с кем бы то ни было и даже выходить на. крыльцо темницы. Особенное секретное повеление дано было как коменданту, так и должностным офицерам. Мне было запрещено всякое общение и разговор с каким бы то ни было лицом в продолжение 19 месяцев. 2,5 часа только я имел право ходить по крепости на тех же строгих правилах. Двойной внутренний и наружный караул охранял меня; а внутренний страж и ночью даже находился со мной в одной тесной комнате. Когда я говел, тогда офицер и унтер-офицер конвоировали меня в церковь».
Так жил Раевский в Тирасполе, пока решалась его судьба.
12 декабря 1823 года в день рождения Государя Императора И.В. Сабанеев удостаивается производства в очередной чин: генерала от инфантерии. А Киселев просится в отставку, но получает лишь отпуск и отбывает за границу. Граф Витгенштейн также уходит в отпуск, и Сабанеев по старшинству временно принимает командование 2-й армией. Именно в это время истекает срок рассмотрения протеста Раевского Тульчинским аудитором. Два генерала и два полковника единодушно свидетельствуют, что во время следствия и суда над Раевским совершено много ошибок, а потому нужно дело пересмотреть. 18 января 1824 года сам Император потребовал дело Раевского к себе.
А Раевский все еще продолжает сидеть в Тираспольской крепости, и с ним ищут общения молодые офицеры. Через двадцать лет после описываемых событий бывший подпоручик инженерной команды в Тирасполе Иван Бартенев, представитель старинного дворянского рода (отец одного из будущих основоположников пушкиноведения Петра Бартенева) рассказал своему приятелю Виссариону Григорьевичу Белинскому о допросе его Сабанеевым:
Вопрос: «Какого рода было знакомство ваше с майором Раевским?»
Ответ: «Пришедши на гауптвахту Тираспольской крепости уже около года тому назад, чтобы рассмотреть карниз для сделания подобного при арках порученных мне вновь строящегося в Бендерах порохового погреба, я увидел на галерее оной майора Раевского. Он вступил со мной в разговор по архитектурной части; потом, пригласив меня внутрь (где было тогда много офицеров, пришедших к разводу), обратился к словесности. Узнавши, что я выписываю альманахи и журнал, пленил меня обширностью познаний и красноречием; потом попросил убедительно, жалуясь на нетерпимую скуку и отсутствие образованных людей, приносить к нему, когда случится быть в Тирасполе, новые книжки журнала «Сын Отечества» для общего чтения и суждения о литературном их достоинстве, на что я решился, хотя не без опасения, дорожа суждениями довольно ученого человека в отдаленном крае России».
Вопрос: «Известно ли Вам было запрещение ходить к Раевскому?»
Ответ: «Запрещение ходить к Раевскому мне было известно только по слухам, но так как я ходил к нему весьма редко и не надолго, то есть именно на время прочтения любопытных статей журнала и прямо на гауптвахту, не скрываясь, то, считая это маловажным делом, полагал могущее быть взыскание меньшим пользы моего образования».
Видимо, оправдание удовлетворило Сабанеева, так как Иван Бартенев благополучно продолжил службу и вышел в отставку в чине подполковника.
Да и сам Сабанеев неожиданно изменил свое отношение к Раевскому. В 1825 году он писал ему: «Успех в ходатайстве об освобождении Вас почел бы я наивеличайшей ко мне милостью Государя Императора, и день тот – наисчастливейшим днем в моей жизни».
Может быть и освободили бы майора-свободолюбца, но грянули декабрьские события 1825 года. Император Александр ушел с Российской арены, и пришедший ему на смену брат Николай изменил свое отношение к вольнодумцам.
Почти 4 года просидевший в Тираспольской крепости Раевский почувствовал это на себе. Пестель хотел начать восстание с освобождения «тираспольского узника» Раевского. Но события складывались по-иному. 10 января 1826 года в крепость явился начальник штаба 6-го корпуса Отто Иванович Вахтен со стражей и обыскал камеру, но кроме офицерского патента, дозволенных книг, золотой шпаги за храбрость и писем из дома ничего не нашел. А дальше была отправка Раевского в Петербург, 8 месяцев в Петропавловской крепости, более года в крепости Замостье и ссылка в Сибирь на вечное поселение, где он прожил с 1828 по 1872 год, женился на крестьянке Авдотье и имел восемь детей.
На могилке его была надпись: «Под сим камнем погребено тело Владимира Федосеевича Раевского. Родился 28 марта 1795 г., умер 8 июля 1872 г.» В 20-х годах XX века о его могиле писал один из деятелей сибирской науки Б.Г. Кубилов: «На угрюмом сельском кладбище, среди безымянных крестьянских могил, покосившихся и почерневших от времени крестов, приютилась могила Раевского».
Помнит Тираспольская крепость не только первого декабриста России Раевского. Настроение в дворянской среде, среди офицеров было далеко не одинаковым. С тревогой тайный агент А. Данненберг доносил из Тирасполя в Санкт-Петербург: «Мнения лиц в кругу здешних обществ совершенно различны. Молодые и не только образованные офицеры, также частные люди, по большей части расположением умов своих доказывают дух нашего времени. Неудовольствие к правительству и стесненное состояние свободы наибольше их занимают».
В 1826 году следствие по делам декабрьского заговора проводилось по всей России, во многих воинских частях. В Тирасполе перед военным судом 2-й армии предстал поручик квартирмейстерской части при главном штабе армии Евдоким Емельянович Лачинов. Воронежский дворянин Лачинов состоял членом Южного общества. По конфирмации 25 ноября 1826 года поручик был лишен прав с «написанием в рядовые». А в 1832 году уволен из армии в чине прапорщика. Сменив военный мундир на гражданский фрак, дворянин Лачинов стал директором акционерной компании в Харькове и благополучно прожил до 1875 года, скончавшись в Москве.
Содержался в Тираспольской крепости и другой офицер этой же квартирмейстерской части, член Союза благоденствия подполковник Эмилиан Викторович фон Руге, родившийся в 1790-х годах. Подполковника держали в крепости по приговору суда. В 1829 году после отбытия наказания фон Руге было приказано явиться в штаб 2- й армии в Тульчин.
Вскоре опала с вольнолюбивого подполковника была снята, и он смог дослужиться до чина генерал-лейтенанта, скончавшись в своей постели в 1857 году.
Не избежал участи узника Тираспольской крепости и известный командир 32-го Егерского полка полковник Андрей Гаврилович Непенин, родившийся в 1787 году и состоявший членом Союза благоденствия. Это он покрывал строптивого майора Раевского и гостеприимно принимал у себя великого русского поэта А.С. Пушкина, о чем вспоминал потом И.А. Липранди: «В Аккермане мы заехали прямо к полковому командиру Андрею Гавриловичу Непенину (старому моему приятелю)... и поспели к самому обеду, где Пушкин встретил своего петербургского знакомца, подполковника Кюрто, бывшего его учителя фехтования и... назначенного комендантом Аккерманского замка... Вечер проведен был очень весело... Все обедавшие не прочь были погулять, и хозяин подавал пример гостям своим». Как сложилась судьба полковника Непенина после ареста и заключения в Тираспольскую крепость – неизвестно. Умер Андрей Гаврилович 12 ноября 1845 года.
Был среди узников Тираспольской крепости и представитель древнего дворянского рода князь Александр Петрович Барятинский, штаб-ротмистр, адъютант главнокомандующего 2-й армией графа Витгенштейна. Князь родился 7 января 1799 года. Когда ему дали заполнить протокол допроса он записал: «Греко-российской веры». Обучался Александр Петрович в Петербургском Иезуитском благородном пансионе, из которого он вышел в конце 1814 или в начале 1815 года. После окончания пансиона он жил у своего родственника, князя Долгорукова. Потом по воле родителей и «противу его желанию» поступил в коллегию иностранных дел. Но князь не был дипломатом, его влекла другая стезя. И в 1816 году он вступил в лейб-гвардии гусарский полк, а в январе 1820 становится адъютантом Витгенштейна.
В тайное общество князь вступил на юге и был последним председателем Тульчинской управы, близким другом Пестеля. И он, сопровождая в 1823 году Витгенштейна в Петербург, вел переговоры по поручению Южного общества с Северным.
В многотомном издании «Восстание декабристов, материалы» находим: «Подозревавшее Барятинского начальство послало его... в командировку в Тирасполь, очевидно, чтобы удалить его из Тульчина. Имеются основания предполагать, что Барятинский рассчитывал, если начнется восстание, освободить из Тираспольской тюрьмы томившегося там майора Раевского... Любимый в войсках, В. Раевский мог бы сыграть большую роль в предполагавшемся восстании».
Однако события развивались совсем не по сюжету заговорщиков, и пришлось в конце декабря 1825 года князю Барятинскому в присутствии генерала Отто Вахтена присягнуть на верность царствовавшему Императору. Но это его не спасло. Князь Барятинский был арестован в конце декабря 1825 года в Тирасполе и приговорен к смертной казни. Правда, вскоре по конфирмации приговор изменили на каторжные работы. А в августе 1826 года срок каторжных работ был сокращен до 20 лет. Князь был отправлен в Кексгольм, а в 1827 году – в Читинский острог. В 1839 году ему разрешили поселение в Тобольске, где он и умер в больнице в 1844 году сорока пяти лет от роду.
Князь Барятинский принял в Южное общество военного топографа Петра Ивановича Фаленберга, который по делам службы неоднократно бывал в Тирасполе.
Так декабрь 1825 года отозвался в жизни города на Днестр
