журнал ГЕОГРАФИЯ

Великий Гусляр

Иногда приходится слышать: почему пришельцы из космоса, избравшие Землю целью своего путешествия, опускаются не в Тихом океане, не на горах Памира, не в пустыне Такламакан, наконец не в Осаке и Конотопе, а в городе Великий Гусляр? Почему некоторые странные происшествия, научного истолкования которым до сих пор не удалось найти, имеют место в Великом Гусляре?

Этот вопрос задавали себе многочисленные ученые и любители астрономии, о нем говорили участники симпозиума в Аддис-Абебе, об этом прошла дискуссия в «Литературной газете».

Недавно с новой гипотезой выступил академик Спичкин. Наблюдая за траекториями метеорологических спутников Земли, он пришел к выводу, что город Великий Гусляр стоит на земной выпуклости, совершенно незаметной для окружающих, но очевидной при взгляде на Землю с соседних звезд. Эту выпуклость никак нельзя путать с горами, холмами и другими геологическими образованиями, потому что ничего подобного в окрестностях Гусляра нет. Появление действующего вулкана у озера Копенгаген относится к 1982 году и к ранним появлениям пришельцев отношения не имеет.

Город Великий Гусляр расположен на равнине. Он окружен колхозными полями и густыми лесами. Реки, текущие в тех краях, отличаются чистой водой и медленным течением. Весной случаются наводнения, спадающие нескоро и оставляющие на берегах ил и коряги. Зимой бывают снежные заносы, отрезающие город от соседних населенных пунктов. Летом стоит умеренная жара и часты грозы. Осень здесь ласковая, многоцветная, к концу октября начинаются холодные дожди. В 1876 г. старожилы наблюдали северное сияние, а за тринадцать лет до того — тройное солнце. Самая низкая температура января достигала сорока восьми градусов ниже нуля (18 января 1923 года).

Раньше в лесах водились медведи, косули, кабаны, еноты, бобры, лисицы, росомахи и волки. Они встречаются в лесах и сегодня. В 1952 г. была сделана попытка акклиматизировать под Великим Гусляром зубробизона. Зубробизоны расплодились в Воробьевском заказнике, естественным образом скрестились с лосями и приобрели в дополнение к грозному облику могучие рога и спокойный, миролюбивый нрав. Реки и озера богаты дичью. Не так давно в реку Гусь завезены гамбузия и белый амур. Неизвестно как за последние годы там же расплодился рак бразильский, ближайший родственник омара. Рыбаки по достоинству оценили его вкусовые качества. В местной печати сообщалось о появлении в окрестностях города мухи цеце, однако случаев сонной болезни не отмечено.

Население Великого Гусляра достигает восемнадцати тысяч человек. В нем проживают люди шестнадцати национальностей. В деревне Морошки обитают четыре семьи кожухов. Кожухи — малый лесной народ угро-финской группы, говорящий на своеобразном, до сих пор не до конца разгаданном наукой языке. Письменность кожухов на основе латинской была разработана в 1926 г. гуслярским учителем Ивановым, который составил букварь. В наши дни лишь три кожуха — Иван Семенов, Иван Мудрик и Александра Филипповна Малова — владеют кожухским языком.

История города Великий Гусляр насчитывает семьсот пятьдесят лет. Впервые упоминание о нем встречается в Андриановской летописи, где говорится, что потемкинский князь Гавриил Незлобивый «пришех и истребих» непокорных обитателей городка Гусляр. Это случилось в 1222 году.

Город быстро рос, будучи удобно расположен на перекрестке торговых путей, ведущих на Урал и в Сибирь, а также в южные и западные области Руси. Его пощадило монгольское иго, так как испуганные густотой и дикостью северных лесов татарские баскаки ограничивались присылкой списка требуемой дани, однако жители города эту дань платили редко и нерегулярно. Возникшее в XIV в. соперничество за Гусляр между Москвой и Новгородом закончилось окончательной победой Москвы лишь к середине XV в. В ходе соперничества город был трижды сожжен и дважды разграблен. Один раз новгородская дружина воеводы Лепехи сровняла город с землей. В последующие годы Гусляр подвергался чуме, наводнению, мору и гладу. Ежегодно бушевали пожары. После каждой эпидемии и пожара город вновь отстраивался и украшался белокаменными соборами, живописно раскинувшимися по берегу реки Гусь.

Из числа землепроходцев, пустившихся навстречу солнцу, более трети оказались уроженцами Великого Гусляра, который в шестнадцатом веке превратился в процветающий город, стал соперником Вологде, Устюгу и Нижнему Новгороду. Достаточно вспомнить Тимофея Бархатова, открывшего Аляску, Симона Трусова,
с пятьюдесятью казаками вышедшего к реке Камчатке, Федьку Меркартова, первым добравшегося до Новой Земли, открывателей Курил, Калифорнии и Антарктиды. Все они возвращались на старости лет в родной город и строили двухэтажные каменные дома на Торговой улице, в Синем переулке и на Говяжьем спуске. Именно в те годы Гусляр стал зваться Великим.

Кстати, по сей день среди ученых не выработалось единого мнения: почему Гусляр зовется Гусляром? Если профессор Третьяковский в своей монографии «Освоение Севера» полагает, что источником слова служит «гусляр» или даже «гусли» (гипотеза Райзмана), ибо производство этих музыкальных инструментов было широко развито в этих краях, то Илонен и другие зарубежные историки склоняются к мысли, что название городу дала река Гусь, на берегу которой он расположен. Однако существует версия Тихонравовой, полагающей, что в этих лесных краях нашли убежище бежавшие от габсбургского ига сподвижники чешского реформатора Яна Гуса. Наконец, нельзя не упомянуть о точке зрения Иванова, выводящего слово Гусляр от кожухского «хус-ля», означающего «задняя нога большого медведя, живущего на горе». Среди кожухов и поныне бытует легенда о богатыре Деме, убившем в этих местах медведя и съевшем его заднюю ногу.

В конце XIX в. в связи с тем, что железная дорога прошла стороной, Великий Гусляр перестал играть важную роль в торговле и превратился в заштатный уездный город и пристань на реке Гусь.

За последние годы в Гусляре развивается местная промышленность. Работает пивоваренный завод, освоено производство пуговиц и канцелярских кнопок на фабрике «Заря». Также имеется лесопилка, молочный комбинат и бондарные мастерские. В городе работает речной техникум, несколько средних и неполных средних школ, три библиотеки, два кинотеатра, клуб речников и музей. В число памятников архитектуры, охраняемых государством, входят Спасо-Трофимовский монастырь, церковь Параскевы Пятницы (XVI в.) и Дмитровский собор. Гостиный двор и несколько церквей были снесены в 1930 г. при разбивке сквера имени Землепроходцев.

Великий Гусляр — город областного подчинения и является центром Великогуслярского района, где выращивается лен, рожь, гречиха, имеется скотоводство и лесной промысел. В распоряжении туристов, облюбовавших город в летние месяцы, находится гостиница «Великий Гусляр» с рестораном «Гусь», дом колхозника и баржа-общежитие. В городе за последние годы снимался ряд исторических фильмов, в частности «Стенька Разин», «Землепроходец Бархатов», «Садко» и «Гуслярская баллада».

Главная улица, Пушкинская, тянется вдоль реки. На ней расположен универмаг, книжный и зоомагазин. Одним концом улица упирается в мост через реку Грязнуху, делящую город на традиционные город и слободу, другой конец улицы заканчивается у городского парка, где находятся эстрада, тир и карусель, а также летняя читальня.

Сообщение с Вологдой автобусом (шесть часов) или самолетом (один час). С Архангельском самолетом (полтора часа) или пароходом (через Устюг и Котлас) — четверо суток.

Космические пришельцы начали появляться в городе начиная с 1967 г. Более ранние следы их не обнаружены.

Кир Булычев. Великий Гусляр.
70-е годы

Экономическая география Деда Мороза

С.В. РОГАЧЕВ


Великий Устюг никогда не был производителем сырья. Да, он мобилизовал сырьевую экономику других земель, в разные века стягивал то к Центральной России, то к Архангельскому экспортному порту потоки сибирской пушнины (соболи якутские, лисицы бурнастые, горностаи зимние), моржового клыка, вятского и пермского хлеба, южноуральской щетины и т. д. Но сам на русской экономической карте никогда не выделялся тем, что копал руду, бил белку в глаз или валил сосну.

Благодаря положению в сухонско-югско-двинско-вычегодском узле Устюг рос как экономико-географический аристократ. Градообразующей базой с самого начала была третичная сфера — военно-административная и торговая. Вместе со служилыми людьми сюда шла средневековая интеллигенция: Устюжская летопись — одна из самых северных на Руси, устюжская житийная литература рассматривается исследователями как русская агиографическая классика, с Устюгом связаны памятники старинной светской литературы (Повесть о Савве Грудцыне, Повесть о Соломонии Бесноватой). Длительное время город был епархиальным центром и местом пребывания архиереев (см. прим. 32 на с. 36).

Ориентируясь на затейливые потребности своего купечества и используя возможности широкого сбыта в четырех макронаправлениях, развилось ремесло. До наших дней в непрерывной традиции дошла виртуозная обработка серебра — вершина великоустюгского мастерства. Хотя по современной официальной статистике «Северная чернь» (или, например, «Великоустюгские узоры») — это просто завод, который макроэкономисты учли бы во вторичном секторе, в действительности это нечто гораздо более тонкое, более высокое в иерархии видов человеческой деятельности. И оснований для того, чтобы рассматривать устюжские чернь, финифть, резьбу как промышленность — чуть меньше, чем для того, чтобы в Париже в графу «промпродукция» записывать выставленные на Монмартре картины.

Даже в XIX веке, в огрубляющую эпоху массового движения товаров, Устюг не опустился до первичного, сырьевого сектора. В городе и окру’ге один за другим стали возникать промышленные предприятия, нацеленные на предэкспортную переработку сырья: льно-ткацкая фабрика (нынешний комбинат «Северлен») — самое северное текстильное предприятие в мире, фанерный завод (нынешний «Новатор»), щетинно-щеточная фабрика1, фабрика художественных кистей. Устюжскому экономическому сознанию претила сама мысль о том, чтобы вывозить попросту натеребленный крестьянами лен, или нарубленный в лесу березовый кряж, или настриженную со скота щетину. Как можно вывозить в таком виде, если к этому можно руки приложить.

И город прикладывает руки. Самое европейское по своей производственной сути предприятие города — «Северная чернь»2 практически полностью зиждется на ручном труде. Каждое изделие — будь то тоненькое колечко за пятьдесят рублей или двухлитровый серебряный кувшин за пятьдесят тысяч — проходит через руки десятка мастеров, которые на разных стадиях формуют, украшают, улучшают произведение. Это производство не может быть названо автоматизированным, механизированным, техноемким, но оно высокотехнологично, и если не наукоемко, то традициеемко, вкусоемко и, если можно так выразиться, человекоемко. Увозя с собой произведение «Северной черни», вы увозите частицу души устюжан.

Льнокомбинат «Северлен», который возник в XIX веке, прежде всего ориентируясь на возможность «стягивания» сюда крестьянского сырья для последующей переработки в полотна и для экспорта, не остановился на производстве простого полотна. Огромный цех уставлен сложными жаккардовыми станками3, и многие из них, несмотря на общий кризис в льняной промышленности, работают. Работают и цеха доводки тканей, включая швейный, где мастерицы подшивают узорные жаккардовые скатерти и салфетки, выпуская их с комбината такими, что сразу можно на стол стелить. И действительно, зачем вывозить сырье, если можно, поработав, сделать готовую вещь?

Даже фанерный комбинат «Новатор», который «по определению» выпускает полупродукт — фанеру, используемую потом покупателями по их усмотрению, — и где производственный цикл устоялся десятилетиями, и тот находит возможности для усложнения, утоньшения, рационализации производственной структуры. Яркий пример — вводимая в этом году в эксплуатацию собственная электростанция (мощность). Главное в ней — не то, что она позволит «Новатору» стать независимым от капризов энергетиков и газовщиков. Главное — что она будет работать на опилках, отходах собственного производства. Опилки — бич всех районов, где ведется массовое лесопиление и деревообработка. Все, кому приходилось жечь слежавшуюся солому или слипшиеся листы бумаги, легко поймут, как трудно сжечь опилки. Поэтому их обычно не жгут, а вывозят на свалки, а то и просто вываливают в лесу. Кучи опилок вредят ландшафтам, за «производителями» этих отходов гоняются районные экологические подполковники. Завести установки, которые могли бы сжигать опилки, да еще давать при этом тепло или электроэнергию, — давняя мечта многих лесных городов. Так что можно посчитать новую электростанцию «Новатора» (с калужскими турбинами) обычной промышленной единицей и оставить ее во «вторичном секторе», а можно назвать частью природооберегающей «зеленой экономики» и вознести в третичные, а то и «пятеричные» выси.

Очевидно, что горожане с ответственностью относятся к своему труду и город привык гордиться своими произведениями, ценить их, будь то хорошая «новаторская» фанера (которая, разумеется, лучше сыктывкарской), узорные скатерти «Северльна» или расписные щетки ЩЩФ (к ним какое-то особо теплое отношение: устюжане даже пытаются лоббировать в Москве запрет на импорт щеток и ершиков). В советское время гордились судостроительно-судоремонтным заводом (выросшим из дореволюционных судоремонтных мастерских), оборонным мехзаводом в Кузине. О фактическом закрытии судостроения в последние годы с болью говорят даже те устюжане, которые не имеют прямого отношения к ССРЗ, — как об утрате своеобразного элемента национальной гордости. Но эта гордость еще читается в мемориальных досках и на постаментах памятников, которые встречаешь, ходя по почти опустевшей, затихшей территории ССРЗ на юго-восточной, двинской окраине города.

Леспромхозы, получившие развитие в лесных районах России в советское время, плохо вписываются в устюжскую традицию. Это, по сути, добывающие предприятия, ресурсники. Хотя статистика и числит их промышленностью, то есть вторичным сектором, они по своему положению в системе ресурсы—труд—общество стоят ближе к такому типу хозяйства, который исследователи цивилизаций называют присваивающим, первобытным (нашел гриб — съел, поймал мамонта — съел). Я не хочу — упаси Бог — сказать, что в леспромхозах не требуется труд; нет, это тяжелейшая и очень нужная работа. Но тяжелейшая работа и у других ресурсников: нефтяников, газовиков, собирателей клюквы. И все они объективно обладают иным самосознанием, чем, например, машиностроители или учителя, даже более низким, чем крестьяне4. Бытие, как ни верти, определяет сознание.

В 90-е годы с падением машиностроения лесной сектор стал выдвигаться в Великоустюгском районе на первые роли. Закономерно началось хождение «лесников» во власть: ведь с 90-х годов вся страна оказалась во власти сырьевиков, экспортирующих необработанные полезные ископаемые, лес, рыбу и т. п. Колоритным памятником этой «ресурсоориентированной» новой экономической парадигме в Устюге служит ресторан «На Успенской» в центре города, напротив здания администрации. Положение ресторана говорит само за себя: представьте себя держателем ресторана в Кремле или на Старой площади. Интерьер ресторана, расположенного в очень привлекательном старинном здании, — сюжет для небольшого рассказа. Попробуйте совместить облик неплохого советского общепита, купецкий красный плюш с кистями и дизайн в духе народных промыслов (стены в «кабинетах» за плюшевыми занавесками отделаны очень красивой плетеной берестой, прижатой, правда, обычными леспромхозовскими рейками со следами электроинструмента). При видимой несовместимости компонентов устюжане все-таки остались устюжанами: они создали нечто весьма оригинальное, чего не увидишь более нигде. Интерьер этот уже сегодня можно смело (я это пишу без всякой иронии) заносить в свод памятников истории и культуры. Это живое выражение «демократической» политэкономии рубежа ХХ—ХХI веков в глубинной России. Весь интерьер5 — по-детски простодушная исповедь сырьевиков — выходцев из советской номенклатуры, оказавшихся вдруг купцами второй гильдии.

Ресторан этот содержится Новаторским леспромхозом6. Это самый центральный из леспромхозов района, базируется практически в городе (за Сухоной). Другие — Сусоловский, Ломоватский, Полдарсский — на далеких перифериях (первый — на границе Кировской области, два других — у Архангельских пределов). Предприятие, взявшее на себя роль лидера отрасли, выдвинувшейся в районные лидеры7, помимо ресторана не могло не завести и другой необходимый атрибут хождения во власть — базу отдыха. «Дружба» — два благоустроенных коттеджа в бору в десятке километров выше по течению Сухоны (как раз напротив фанерного комбината «Новатор»: когда из Вологды на Яке подлетаешь к Устюгу, хорошо видишь оба объекта). Рядом с этими коттеджами позднее возвели большой, странной архитектуры рубленый терем, нелепо напоминающий деревянный храм, не подведенный под маковки.

Осведомленные ироничные люди уже в Москве рассказывали мне, что терем этот строился как дом для VIP-гостей, где последних во время угощения должны были развлекать Дед Мороз и Снегурочка (или снегурочки). Не берусь, как говорится, подтвердить или опровергнуть это сообщение, но в него можно поверить: действительно, по внутренней планировке дом легко можно представить себе как комплекс банкетного зала (ныне — тронный зал Деда Мороза) и гостевых спален в двух уровнях (в одной из комнат стоит гигантская двуспальная кровать якобы Деда Мороза; поначалу, видимо, планировалось по такой кровати в каждой комнате; остальные комнаты толком не освоены). Однако кто-то из первых же
VIP’ов — по рассказам, вологодский губернатор — отсоветовал хозяевам превращать светлую детскую сказку в... скажем так: во взрослое развлечение. И порекомендовал: все лучшее — детям. И надо отдать должное устюжанам — они не стали спорить. И опять, как и много раз ранее, от своих компромиссов (см. с. 39 и др.) выиграли. Вместо заурядного, районного уровня уголка для «партхозактивов» с шашлыками они получили (якобы по инициативе московского мэра, как-то заехавшего в Устюг) всероссийской известности Вотчину Деда Мороза.

Какой бы сложной техникой ни пользовались сегодня лесозаготовители, по своему положению в иерархии хозяйственно-культурных типов они объективно остаются теми людьми, что охотились на бизонов, собирали коренья и искренне радовались подаркам природы. Присваивающее хозяйство с цивилизационной точки зрения — детство человечества. Поэтому не удивительно, что детская мечта о Деде Морозе и его подарках так расцвела на леспромхозовской базе отдыха. Я думаю, что если бы это была база машиностроителей или даже текстильщиков, то они предложили бы детям какую-то более изысканную, более совершенную концепцию. Но при этом, конечно же, не имели бы такого всероссийского резонанса: оказалось, что наше по-детски языческое общество всей душой тянется к примитиву.

Поначалу вся суета вокруг великоустюгского Деда Мороза раздражает. Фальшивящее радио, ведущее из Москвы передачи якобы от Деда Мороза из Великого Устюга. Развешанные повсюду ящики Почты Деда Мороза. На удивление неудачные круглые эмблемки «Дед Мороз — Великий Устюг». Вместо нашего — косая сажень в плечах, окладистая борода — изображен какой-то диснеевский карлик с гипертрофированной эспаньолкой (клинышком); издалека из-за этой бороды все существо смотрится юркой бажовской ящеркой, а вовсе не русским богатырским дедушкой.

Я, впрочем, почти уверен, что автор эмблемы — не устюжанин. Но и в Устюге от Деда не спрячешься. Нет общественного здания (школа, ясли, поликлиника), транспарант на котором не напоминал бы, чьей родиной является этот город. Едва ли не в каждом магазине вместо ассортиментного минимума — «Великий Устюг — вотчина российского Деда Мороза». Все это своим однообразием и бессмысленностью (какую роль призваны эти плакаты играть?) напоминает расставленные некогда по карнизам столичных домов аршинные буквы «СЛАВА СОВЕТСКОМУ НАРОДУ!» (Боже, где они теперь?).

Пару лет назад город заставил свои предприятия выпустить товары с дед-морозовской символикой (ну как тут не вспомнить ласкового Мишу 1980 года выделки?). Не минула чаша сия и изысканную «Северную чернь»: до сих пор на сувенирных прилавках города лежат прекрасные серебряные броши с нелепым бородатым человеком (это как если бы в одном из залов Эрмитажа развесили рисунки из «Крокодила»).

Чувство неприязни к самоявленному Деду возрастает, когда в солидном центральном издании в репортаже из Великого Устюга читаешь — чуть ли не со ссылкой на высокого чиновника Администрации — такие слова: «В Устюге нечего пока смотреть, кроме Вотчины Деда Мороза» (из этого выводится необходимость строительства здесь Диснейленда). Прочитать такое, когда стоишь на набережной Сухоны, среди памятников один другого краше, среди следов истории8 один другого увлекательнее, среди сегментов ландшафта один другого соразмернее и гармоничнее...

Нет, не стойте на набережной Сухоны, лучше сядьте (скамеечки на набережной есть). Сядьте, потому что я прочитаю вам выдержку из путевых заметок школьников одной из московских школ, которых возили в Устюг «на Деда Мороза»: «Провезли по городу — холодно, никто не хотел выходить из автобуса; потом поехали в Вотчину: там какая-то женщина все предлагала нам притопывать и прихлопывать. А вечером была ДИСКОТЕКА. Вот это да! Правда, мальчики наши там подрались с местными...»

Хочется воскликнуть: «Молодцы, местные». И нечего таким визитерам делать в вашем городе, на дискотеку пусть ходят в своей Москве, а если нужно оторваться подальше от родителей — то есть Реутов или Котлас.

Обосновывая великоустюгского Деда, часто ссылаются на финский прецедент (Санта-Клаус в Рованиеми). Но Рованиеми — в прошлом лапландское стойбище, ничем не знаменитое, где, действительно, нечего было смотреть. Великий Устюг же — один из лидирующих русских городов по насыщенности и сохранности историко-культурно-ландшафтной среды. Ему ли, давно выбравшему русскую культуру, брать пример с цивилизационно отсталых (если не принимать во внимание заимствования с Запада) финнов, а уж тем более с кочевников-лапландцев. Неимоверно богатый культурным наследием Устюг без ущерба для себя мог бы великодушно отдать первородство Деда каким-нибудь ненецкому чуму или якутской яранге.

Такие мысли жгли меня изнутри пока я смотрел настоящий — исторический и трудовой — Устюг и сравнивал его с тем, сформированным еще в Москве (телевидением, газетами, Интернетом) навязчивым дедморозовским образом. Но, разговаривая с устюжанами, я понемногу примирялся с Дедом Морозом. «Да, — говорит, например, директор музея, — сегодня ситуация такова, что если мы привезем выставку восковых фигур, то соберем на нее посетителей на два порядка больше, чем на выставку ценнейшей иконописи». Преобладающее настроение таково: конечно, Дед Мороз для такого города — стилистическое снижение, уступка масскультуре, но если он пойдет впрок ВЕЛИКОМУ УСТЮГУ, то и этот компромисс переноси’м.

Не люблю я компромиссов, а тем более не люблю отказываться от своих позиций, и не хотелось мне ехать «на Вотчину». Но редакционная программа есть программа: нужно все увидеть своими глазами. И вот когда с нами заговорил Дед Мороз — высокий молодой человек (см. фото в № 48/2001 на с. 1) с характерной устюжской иронией и самоиронией, когда работающие здесь женщины — сотрудницы Новаторского леспромхоза, вовсе не актрисы, не режиссеры, не педагоги и не психологи — стали делиться своими тонкими наблюдениями над разными группами детей, гостивших на Вотчине, когда мы сами прошли по «дворцу» с экскурсией школьников из Тарноги, когда увидели в ящике из-под телевизора только что пойманную сову — новую фрейлину свиты Великоустюгского Деда Мороза, когда... В общем, вы понимаете.

Устюг породил множество преданий, поверий, фантазий. Он мог бы жить только этим наследием. Но город, держась своей линии, не теряя стержня, вырабатывает новые формы.

Так, например, и «Северная чернь» давно уже не работает по рисункам Шильниковского и год от году меняет коллекцию, примеряясь к реалиям рынка, к смещению вкуса — от витиеватых узорных очертаний к более строгим, модерновым. Новая продукция, может быть, не столь традиционна, но зато пользуется спросом, а значит, она живая, а с ней живет и ждет нового поворота традиция.

А что касается ресурсно-сырьевых «лесников» — они ведь тоже двинулись в общем устюжском направлении: создав Деда Мороза и раскручивая связанную с ним сферу, они переходят от низовых хозяйственно-культурных типов в сферу высоких, уникальных (только здесь!) услуг9. Устюг верен себе.

1 Щетинно-щеточную фабрику можно считать достопримечательностью уже по одному только уникальному сочетанию согласных в «инициалах»: ЩЩФ. А на афише фабричного клуба начертано — щет.-щет. ф-ка.

2 Европейский, отличающийся всесторонней тщательностью подход к организации производства проступает на «Северной черни» сегодня и в том, что это одно из немногих в городе предприятий, которое поддерживает свой хорошо оформленный сайт в Интернете и имеет живой адрес электронной почты. За последние годы мы уже как-то привыкли, что по e-mail’у можно снестись с коллегами в Нью-Йорке и Париже, но в райцентры по старинке отправляем бумажные пакеты или адресуемся телефонными звонками. В случае с «Чернью» Устюг показывает себя вполне Парижем. Такой международный класс организации работы тем более заметен, что «Северная чернь» — едва ли не единственное предприятие города, которое не то что не имеет экспорта, но «по определению» лишено возможности вести экспортные операции из-за действующего запрета на вывоз драгметаллов. Запрет этот, который, возможно, и имеет смысл для страны в целом, в отношении «Черни» несправедлив: ведь вывоз ее продукции был бы не столько вывозом серебра, сколько экспортом высокотехнологичной продукции. (Так что, пока запрет на экспорт не отменен, воспользуйтесь возможностью: купите себе произведение «Северной черни».)

3 О Жаккаре и жаккардовых машинах см.: С.В. Рогачев. Река www, река Интерпола. Международная Рона//География,
№ 42/2001, с. 23—24.

4 Здешнее сельское хозяйство не совсем было бы правильно рассматривать как «добывающую» отрасль, часть первичного сектора. Северное крестьянство шло не на сформированные природой черноземы, словно специально заготовленные, чтобы с них снимать ресурсную ренту. Земли здесь осваивались скорее вопреки природе, ценой огромных вложений труда и ума — ухищрений, которые иной раз, оказывается, не в состоянии повторить агрономическая наука, изучая возможности продвижения земледелия и культур на север.

5 В этом ресторане следует обязательно побывать разок при посещении Устюга. Вообще же ужинать советую в ресторане «Устюг» на той же Советской, но уже за Земляным мостом, во Второй части города, на меридиане Речного вокзала. Здесь в более скромных интерьерах кормят существенно вкуснее и несколько дешевле. В залах без красного плюша на втором этаже, в незатейливой кулинарии с солеными огурцами местного посола, пирожками и тортиками оригинального дизайна — на первом, похоже, живет дух настоящего Устюга. А то, что вам потом придется пройтись до гостиницы с полкилометра, — так это не неудача, а радость: каждый дополнительный шаг по исторической части Устюга — удовольствие. Для обедов удобно хорошее кафе в первом этаже гостиницы.

6 Не путать с фанерным комбинатом «Новатор». Это два совершенно разных предприятия. Леспромхоз стал так именоваться просто по расположению в более старом поселке фанерного «Новатора» (за Сухоной, выше города).

7 Хотя официальная статистика в 90-е годы показывает по Вологодской области существенное сокращение лесозаготовок (см.: «География», № 35/2001, с. 27), устюжане утверждают: рубить стали больше. Возможно, это иллюзия: просто стали рубить ближе, на виду, откуда удобнее везти. Но очевидно, что идут и значительные неучтенные заготовки. В этом особенно винят частников, получивших теперь возможность покупать порубочные билеты и валить лес на отведенных делянках. Проконтролировать их, однако, очень тяжело. Пост ГАИ в Устюге находится на левом берегу Сухоны, однако у правого берега перед мостом существует лесопилка, куда якобы нетрудно было сдать неучтенный лес. Власти ведут посильную борьбу с лесным хищничеством: теперь машина ГАИ стоит и на правобережье.

8 Устюг замечателен тем, что это непрерывная череда памятников и событий: от древнейших городищ до замечательных символов советской эпохи и метафор последнего десятилетия. Среди памятников советского времени наряду с упоминавшимися выше следует отметить памятник В.И. Ленину у щетинно-щеточной фабрики: скульптура вождя, установленная на голубом шаре — глобусе. Это один из старейших памятников Ленину, несущий в себе романтику мировосприятия тех лет. Осенью 2001 г. скульптура была демонтирована якобы для реставрационных работ. Великоустюгским службам, ответственным за сохранность историко-культурной среды города, следует непременно проследить, чтобы памятник был полностью восстановлен. Пока это не все еще понимают, но каждый (а тем более такой) снесенный в XXI веке советский памятник — это такой же урон (и такое же варварство), как снесенный в начале XX века памятник века предшествовавшего.

9 Да и котлы (белорусские) для сжигания опилок в Новаторском леспромхозе тоже ставят, и производство поделок из дерева и бересты культивируют.

Географическая история Великого Устюга

С.В. РОГАЧЕВ
Схемы выполнил Д.В. ЗАЯЦ


Город возник посреди огромной территории, на которой не было еще городов. Лишь с запада и юга подступали новгородские и ростовские города, а с юго-востока — городки булгар. Территория, где Устюг был монополистом, ограничена естественными рубежами и равна полноценной стране.

Что забросило город в сердце северо-восточной тайги? — Сухона, проводник русского влияния с юго-востока. От Устюга река, меняя название на Северную Двину, меняет и направление: поворачивает на запад. В апогее самотечного продвижения на восток и встал Устюг.

В точке своего поворота река принимает с юга Юг. Река Юг, верховьями впиливающаяся в Северные Увалы, дает выход к Вятке и Ветлуге. А через них осуществляется связь с меридиональной Волгой — проводником влияний с Каспия и Ближнего Востока. Устюг стал сторожем, защищающим Север от Волжской Булгарии, а потом — от Казанского ханства. Он же, по-видимому, сыграл важную роль если не в основании, то в заселении Вятки.

Позднее, с возникновением Архангельского порта Устюг стал «насосом», качающим экспортную продукцию с юга к Белому морю.

В узле Сухоны, Юга (дополненного Лузой), Северной Двины и Вычегды Устюг становится подлинным торгово-распределительным и культурно-освоительским центром огромной территории.

На северо-восток по Вычегде—Выми—Печоре уходят устюжане — миссионеры, землепроходцы, мореходы. С юго-востока через Ношульскую пристань на Лузе тянутся огромные хлебные потоки.

Железная дорога Москва—Архангельск подрывает значение кружного сухонско-двинского пути. Но остается еще значимым вектор с юго-востока на Архангельск.

С ориентацией на Архангельский экспортный порт бо’льшие преимущества получает Котлас, занимающий почти такое же выгодное положение, как Устюг. К Котласу приходит первая в этих краях железная дорога (с Вятки—Кирова). Она заменяет собой Лузу—Юг.

К Котласу потом подтягивается и ответвление от Московско-Архангельской магистрали. Дорога Коноша—Котлас—Воркута заменяет собой и Сухону, и Северную Двину, и Вычегду. Устюг остается в стороне от нового транспортного узла — Котласа.

Строящийся путь «Белкомур» подрывает значение уже и самого Котласа.

В современных условиях повышается значимость автомобильного транспорта. В отличие от железных дорог, которые предпочли в свое время водоразделы, новые автодороги опять понемногу прижимаются к речным долинам. И в новой, вырисовывающейся конфигурации автодорог Великий Устюг опять может стать важным межрегиональным узлом.

Великий Устюг: Юго-западное измерение
Сухона

С.В. РОГАЧЕВ


Когда возвращаешься в столицу с крайнего Северо-Востока страны и время от времени ныряешь в облачность или отвлекаешься на аэрофлотовский обед, не так легко оказывается сориентироваться в горном узоре Восточной Сибири и аморфном крапе Сибири Западной — как бы старательно ни прокладывали вы курс по мысленной карте. Но вот, когда минула приуральская облачность и до Москвы остается пара часов, вы вдруг видите в иллюминаторе прямо-таки прочерченный на местности участок вашей ортодромии1 — кратчайшего пути от мыса Дежнёва к Москве. И сразу узнаешь эту широкую заснеженную трассу, рассекающую темные лесные массивы. Под вами Сухона2 — словно ковровая дорожка из реки, лугов и полей, постеленная для вашей встречи диагональю к градусной сетке, световодом с северо-востока на юго-запад. И чувствуешь себя уже дома, на Руси. Будто даже пилоты повеселели, ухватившись за надежную путеводную нить, и бойче погоняют свой лайнер, оробевший в сибирском беспутье.

В обратном направлении, из Москвы, тем же маршрутом летишь обычно в темноте. Поэтому не сразу приходит мысль о том, что сухонская ортодромия — это не столько «посадочная полоса», сколько континентальных масштабов «полоса взлетная». Тем же путем, которым летают ныне в Магадан аэробусы3, веками подбиралась к Сибири русская колонизация.

Сухона рождается из Кубенского озера, севернее Вологды, примерно там же, где начинается и один из крупных волжских притоков Шексна (из Белого озера). Сухонский и волжский бассейны расклинены Северными Увалами: Сухона идет вдоль их северного подножья, налегая на высоты, как и положено, правым берегом; Волга, оставляя увалы «по левую руку», отступает от них на юг4. У западной оконечности увалов, где они не могут служить существенным препятствием для перевозок, исстари сложилась межбассейновая связь — с Волги на Сухону5.

Путеводная Сухона не могла, ясное дело, до бесконечности вести русских с Волги на финно-угорский северо-восток: впереди Урал и, рано или поздно, река должна отвернуть. Она это и делает, причем скорее рано, чем поздно, потому что еще задолго до Урала встает другая меридиональная преграда — Тиманский кряж, и к нему начинается подъем местности. Свернуть на юг не позволяют Северные Увалы, и вода поворачивает на север, а потом на северо-запад — едва ли не вспять6.

В месте разворота вод, то есть там, куда вода из Кубенского озера (почти от самой Волги) доходит самотеком до крайней восточной точки, в экстремуме сухоно-северодвинской параболы неизбежно должен был возникнуть город. В аналогичных положениях, в экстремальных выгибах речных долин, в мире возникло множество городов7 — и раньше, и позднее Устюга.

В нашей Сибири спустя полтысячелетия после основания Устюга появился его точный аналог по географическому положению — Якутск8, с которым, кстати, связаны судьбы известных устюжан-землепроходцев. Этот город возник там, где его, закинув за 130-й меридиан, стряхнула с себя норовистая Лена, делающая там такой же пируэт, как Сухона—Двина. Река, словно бы устав нести русскую колонизацию на северо-восток, «ушла в сторону», на северо-запад, предоставив желающим двигаться на Колыму и в Америку решать далее свои проблемы самостоятельно.

Сухона вывела русских на край земли и оставила их. И здесь, в точке, далее которой природа уже не вела, не помогала двигаться на восток, колонизация принуждена была остановиться городом, передохнуть постоянным поселением, набраться сил для будущего броска.

Глядя на изрядно засиженную пунсонами городов современную карту северо-востока Европейской России, с трудом представляешь, что в годы своего рождения Устюг был здесь единственным городом. Когда на рубеже XII—XIII веков (а может быть, и раньше9) сооружались первые устюжские укрепления, не было еще городов ни нынешних Архангельской области (кроме Каргополя), ни Вологодской (кроме Белозерска), ни Костромской (кроме самой Костромы и, по-видимому, Галича), ни Кировской, ни тем более коми городов. Один на полтысячи километров на все четыре стороны! Крайний восточный форпост городской цивилизации для всей Евразии к северу от 60-й параллели! Далеко к западу осталась исконная городская Русь, далеко (но в опасной близости) к югу — Волжская Булгария, сменившаяся потом Казанским ханством. А кругом — языческие финские племена: воинственные черемисы (мари) с юга, настороженные зыряне (коми) с севера. Да и в последующие века ситуация менялась не сильно: лишь с запада и юга Устюг понемногу обрастал городами-соседями (и то в основном екатерининской штамповки, когда в ранг города «по указу» производились села и посады), а к северо-востоку от него до 30—40-х годов ХХ века (!) не было ни одного города, кроме дохленького Усть-Сысольска10 (произведенного в города лишь в 1780 г. и в 1926-м не насчитывавшего и пяти тысяч населения).

Какими робинзонами должны были чувствовать себя устюжане, введенные на кончике сухонского зонда в тысячекилометровую инородческую таежную толщу!

Территория, для которой Устюг был единственным настоящим городом в первые века его жизни, — от озер Прионежья до Урала, от границ волжского бассейна до Ледовитого океана, составляла более чем 1000 x 1000 км, то есть пару Франций.

По своему территориальному эффекту Устюг — дважды Париж, столица планетарных масштабов. И прибавление «Великий» к его имени вполне оправдано. Если бы еще вместо северных льдов подвести к рубежам устюжской округи средиземноморские ласковые воды. Если бы заставить плодоносить по Сухоне оливковые деревья и виноградники, а по Двине — пшеницу и сахарную свеклу. Если бы поднять на два порядка плотность населения этих мест... Но Устюг растет в совсем ином климате, чем Париж. А культура в тайге требует постоянного удобрения.

И подпитка — хлебная, интеллектуальная, эстетическая — от русских баз освоения, от Ростово-Суздальской, а потом Московской Руси, от Новгорода шла по Сухоне.

По Сухоне, как по каналу сверхпроводимости, продвигались сюда традиции ростовского и московского зодчества, и москвича в этом городе, в полутысяче километров от ближайших городов «Золотого кольца», за глухим таежным барьером Северных Увалов, радостно поражает атмосфера дома, неподдельной русскости. Церковь Вознесения (XVII век) в Великом Устюге удивительно напоминает московскую церковь Рождества Богородицы в Путинках, стоящую между кинотеатром «Россия» и театром «Ленком», и другие московские прототипы. Город строили и украшали ярославские, костромские, московские мастера. Одно из красивейших человеческих произведений в Устюге — иконостас в соборе Гледенского монастыря делался, как считают искусствоведы, по образцу иконостаса Зачатьевского собора Спасо-Яковлевского монастыря в Ростове. Устюжская иконопись — тоже ростовско-московских корней, но испытала и заметное новгородское влияние.

Город — в окружении слабозаселенном и не слишком щедро одаренном природой — не мог расти иначе, как благодаря дальним связям. Неслучайно, что первые устюжские святые — даже не русские, а иностранцы: св. Иоанн — татарин (ордынский баскак Багу), а св. Прокопий — в прошлом богатый купец «из Немец». И того (южанина, азиата — через Ростово-Суздальскую Русь), и другого («западника», европейца — через Новгород) принесла сюда Сухона — северо-восточный результирующий вектор Юга и Запада.

Встречая среднерусское влияние, город весь вытянулся по сухонскому фасаду. Здесь лучшие его архитектурные памятники, ритмичное чередование церквей и особняков. Живописность линии городского профиля вдоль Сухоны можно сравнить, пожалуй, лишь с красотой Каргополя и Ростова Великого. Но в Каргополе акценты вдоль Онеги создаются массивными объемами огромных храмов, в Ростове по берегу Неро — ансамблями кремля и монастырей. У Устюга — линия равномернее и «точёнее».

Когда вы едете из России на запад или на юг, в направлении возрастания плотности населения и освоенности территории, в порядке вещей воспринимаются сверкание хрусталя Чехии, венецианского стекла или голландских бриллиантов, мерцание золотых базаров Турции или Египта. Но нелепым кажется ожидать чего-то подобного, когда вы — против градиента возрастания человеческой плотности — более полусуток тянетесь после Вологды через непролазную тайгу, чувствуя уже приближение тундры, потому что ваши воркутинские соседи по вагону уже сбросили московскую мимикрию и перешли в свое зональное состояние. И тем ошеломительнее, тем парадоксальнее, тем праздничнее сияние прилавков магазина «Северная чернь» на одно-двухэтажной улице лесного городка! Даже с детства зная эти серебряные изделия и адрес их производства, вы с трудом верите, что все это производится в нескольких сотнях метров отсюда, в нескольких сотнях километров от Москвы.

Но и черневое серебро, и финифть, подобная знаменитой ростовской11, и тончайшая резьба по бересте (так называемая Шемогодская резьба12) — все это исстари поселилось и живет в этом городе — частице Русского Центра, вживленной в Русский Север13.

Сухона — та артерия, которая породила Устюг, — сильно обмелела14 и ныне фактически несудоходна. Лишь весной и иногда осенью по реке удается прогнать пару рейсов (от Вологды до Устюга и Сольвычегодска) туристского теплоходика с ватагой счастливцев (счастливцев — потому что первый взгляд на Устюг они бросят с воды и встретят самый ласковый ответный взгляд города15). Летом же на реке не видно даже маломерного флота16.

Во второй половине ХХ века пришел в негодность и автодорожный путь Вологда—Устюг, идущий вдоль долины. Вернее, участок Вологда—Тотьма оставался проезжим, а далее напрямую в Устюг проехать уже было практически нельзя. Автобусы до последнего времени шли только через Никольск, делая большой крюк по всему юго-востоку области. Лишь недавно Вологда, словно в сериале «Скорая помощь», спохватилась: «Мы его теряем»; и пару лет назад открыли движение по восстановленной и реконструированной прямой, вдольсухонской трассе Вологда—Устюг17.

Автобусных рейсов, впрочем, мало: 1—2 в сутки18. Есть, правда, еще несколько авиарейсов в неделю между устюжcким аэропортом и Вологдой (рейс Вологода—Великий Устюг—Ухта). Это почти диковина в наше время, когда местные авиалинии всюду закрываются. Великоустюгский же аэропорт, напротив, развивается: недавно привели в порядок здание аэровокзала, а в перспективе намечается расширение аэропорта с тем, чтобы он мог принимать не только местные Яки, но и более крупные Ту и аналогичного класса иностранные самолеты19. И в этом вновь сквозит уже наметившаяся идея: городу нужны связи не столько с Вологдой (та необходима — в том смысле, что ее нельзя обойти в силу административной субординации), сколько через ее голову — с внешним миром. Финны, голландцы якобы уже не раз высказывали пожелание прилетать в Устюг большими группами на своих самолетах.

Сегодня наиболее удобный и верный способ добраться до Устюга из столиц — вовсе не вдоль Сухоны, а по железной дороге, которая, хотя и взяла на себя ту же в сущности транспортно-географическую роль, что и река, пролегла по другой трассе. От Московско-Ярославско-Архангельской магистрали на станции Коноша отпочковывается широтная линия на Котлас. Чуть не доезжая Северной Двины и Котласа, поезда, следующие на Котлас, Сосногорск, Сыктывкар, Воркуту, Лабытнанги, делают остановку у незначительного поселочка Ядриха. Отсюда за час рейсовый автобус или «такси» довозит вас до Устюга20. Этот путь стоит проследить по карте, и не только потому, что по нему обязательно следует когда-нибудь проехать (а потом еще и еще — столь притягателен конечный пункт), но и потому, что траектория пути в Устюг символична: она почти полностью проходит по территории Архангельской области. Устюг, вологодский райцентр, оказывается сильнее привязанным не к своему областному центру, а через узелки Ядрихи и Коноши к стволу столично-беломорской магистрали.

В сущности, дорога Коноша—Котлас заменила собой Сухону в пространственной структуре Европейского Севера.

Сегодня с Сухоной у устюжан связано уже не так много. Речной вокзал фактически потерял свое значение. От него по реке, кроме местного «трамвайчика» — перевозчика на тот берег, ничего не отправляется. Лишь весной, в высокую воду вологодская турфирма пригоняет круизный теплоходик (и то швартуют его не у речного вокзала, а прямо к «дикому» берегу; отчаливать матросы помогают своему судну, отталкиваясь шестами), а лесосплавный участок (возле моста) формирует плоты. В 90-е практически закрылся Судостроительно-судоремонтный завод, расположенный в юго-восточной части города, у северодвинских затонов.

Но есть еще речное училище, продолжающее готовить речников, есть прекрасная сухонская набережная, радующая глаз21, есть гостиница «Сухона», принимающая гостей города, есть городской пляж22, есть, наконец, мостки для полоскания белья. А в наводнениях, которые то и дело постигают город во время ледохода23, винить нужно все-таки не Сухону (хотя топит город именно ее вода), а Северную Двину: заторы возникают в ней.

Сухона, вынеся русских к востоку на меридиан Месопотамии, сочла, по-видимому, свою миссию исчерпанной и «сошла с дистанции», изменив при этом для убедительности даже свое имя: после Устюга, соединившись с Югом, река становится Северной Двиной24. Породив город, река умерла в пространстве.

______________
1 Ортодромия — кратчайшая линия, соединяющая две точки на сфере, кратчайшее расстояние между двумя точками на земной поверхности.

2 Ударение в слове Сухона принято ставить на первом слоге, как и в большинстве топонимов финно-угорского происхождения.

3 Вдоль того же пути, прижимаясь к Сухоне, идут трассы нефтепровода с тимано-печорских промыслов и знаменитого газопровода «Сияние Севера» из Западной Сибири. Этот топливно-энергетический путь знаменательно отмечен в Тотьме (городе, лежащем на полпути между Вологдой и Великим Устюгом и знаменующем собой середину сухонской трассы) учреждениями «Севергазпрома», его же агрофирмой в окрестностях города, мощными газгольдерами на берегу реки и единственным в городе рестораном, который так и называется: «Сияние Севера». Однако на меридиане Устюга трубопроводы еще «не успели» прижаться к сухонской долине, и газпромовские подстанции находятся сорока километрами севернее — в Архангельской области, в Приводине. Обеспечивая более высокий уровень зарплат (плюс более высокий у архангелогородцев северный коэффициент), северные соседи понемногу перетягивают к себе особо ценных специалистов. От этого, в частности, страдает Красавино, северный спутник Великого Устюга, соседствующий с газовиками.

4 Примерно по сухонско-волжскому водоразделу идет и южная граница Вологодской области.

5 Старейшим вариантом этой межбассейновой переброски был путь с Волги вверх по Шексне, а с нее (в районе нынешнего Кириллова) — волоком к речкам, впадающим в Кубенское озеро — исток Сухоны. Путь этот с большей или меньшей точностью повторяют южный участок Волго-Балтийского канала и Северо-Двинский путь (они же Мариинская водная система и канал Принца Вюртембергского). Путь этот обходил далеко с севера то место, где ныне находится Вологда. Сухопутные перевозки Ярославль—Вологда, позволяющие попадать с Волги на Сухону более коротким путем (но требовавшие гораздо большей перевозки посуху), были налажены, вероятно, значительно позднее. Поэтому — как это ни удивительно — вполне вероятно, что Устюг, конечная, экстремальная точка Сухонского пути, родился раньше, чем Вологда, стоящая при входе на этот путь. Достоверные упоминания Устюга датируются несколькими десятилетиями раньше, чем заслуживающие доверия упоминания о Вологде (приводимая в справочниках дата основания Вологды — 1147 г. — весьма сомнительна; достоверной можно считать лишь дату первого упоминания — 1236 г.).

6 И далее течет под именем Северной Двины параллельно Тиманскому кряжу, чувствуя за полтысячи километров справа запретительную силу его рельефа.

7 См., например: С.В. Рогачев. Волга (главы из учебного пособия «Отечествоведение»)//География, № 37/94, с. 3; Его же. Самая северная точка на южной реке. Регенсбург//География, № 4/2000 (спецвыпуск: Дунай), с. 10—12; Его же. Франция. Урок понимания карты//География, № 43/99, с. 10—11; Его же: Пространство России. Урок понимания карты//География, № 1/99, с. 1, 7—10.

8 Основание Устюга относят к рубежу XII—XIII вв., Якутска — к середине XVII в.

9 Первое письменное известие об Устюге относится к 1207 г. В повести об основании Михаило-Архангельского монастыря сказано, что монастырь был основан в 1212 г. у острога, следовательно, город уже существовал, и, видимо, немалое время: в житии преподобного Киприана — основателя монастыря указано, что он стал устраивать свой монастырь, идя навстречу пожеланиям горожан, которым неудобно было добираться через Сухону до Гледенского монастыря, существовавшего уже задолго до этого и близ которого был еще более древний город Гледен — предшественник Устюга (см. с. 50).

10 Усть-Сысольск — ныне Сыктывкар, столица Республики Коми.

11 Давняя традиция ее производства оказалось было утраченной в Устюге, но в последние годы ее восстановили мастера Кузинского механического завода. Этот завод, расположенный в оторванном от основной части города поселке Кузино на правом берегу Двины
(в навигацию — связь только паромом или речным трамвайчиком), выпускавший оборонную продукцию, в 90-е годы остался без заказов. Финифть — одно из направлений поддержания производства на предприятии.

12 Прорезная береста, которой оклеивали, обычно по темному фону, шкатулки, туеса, предметы домашнего обихода, известна как Шемогодская резьба — по Шемогодской волости вдоль речки Шемоксы, впадающей в Северную Двину справа в нескольких километрах ниже Устюга. С 80-х годов резьба по бересте, плетение из бересты и роспись по бересте были сведены в Устюге на фабрике «Великоустюгские узоры». Работают с берестой и частные мастера, и леспромхозы.

13 Используя известную в теоретической географии гравитационную модель, позволяющую определить относительную силу влияния разных городов в той или иной местности, мы без труда установим, что Устюг сильнее тяготеет к Москве, чем к любому из окрестных северных городов, будь то своя областная столица Вологда, или Архангельск, или Сыктывкар, или Киров. Напомним, что сила влияния городского центра в той или иной точке территории прямо пропорциональна численности его населения и обратно пропорциональна квадрату расстояния от этого центра. Например, сила, с которой Вологда «тянет» к себе Устюг (FВУ), определяется так:

где PВ — население Вологды,
где RВУ — расстояние от Вологды до Устюга,
где k — коэффициент пропорциональности, при относительных расчетах значения не имеющий;
где k — при расчетах в нашем случае его можно не учитывать.

Сообщим теперь, что население Вологды — 300 тыс., Архангельска — 370 тыс., Сыктывкара — 250 тыс., Кирова — 470 тыс., Москвы — по меньшей мере, 8400 тыс. Измерив расстояния от этих центров до Устюга по карте и проведя вычисления по формуле, вы без труда установите, в чьей зоне преимущественного влияния находится Великий Устюг. Тогда вам уже не покажется удивительным, что идея об устюжской родине Деда Мороза исходит от московских властей, а, например, не от вологжан или поморов.

14 Да что Сухона, в жаркое лето 2001 г., говорят, даже Северную Двину у Котласа почти всю переходили вброд. От местных жителей довелось услышать нестандартное суждение о мелении рек. «Боролись с молевым сплавом по лесным речкам, считая, что он наносит вред. Некоторый вред он, конечно, наносит; но вот сплав запретили, и реки начали быстро мелеть. Дело, — говорили мои собеседники, — в том, что бревна раньше скоблили берега, сами прочищали реку; в местах заломов работали сплавщики, техника — заломы растаскивали. Теперь реки предоставлены сами себе, естественным образом замусориваются, и сокращается сток. Отсюда и падение уровня в малых реках». Добавим к этому, что в 90-е годы практически перестали вести дноуглубительные работы и на фарватерах больших судоходных рек.

15 Первый взгляд имеет особое значение, и, чтобы получить наилучшее впечатление о городе, важно к нему «правильно подъехать» (соответствующее наблюдение в Плесе см.: А.А. Белов. Многоярусный Плес//География, № 32/2000, с. 2). А подход к Устюгу с реки в сущности есть генетический подход, ведь с Сухоны, благодаря Сухоне город начинался, и здесь самое лучшее, самое лакомое устюжское.

16 Удивительная черта устюжан: никто не держит лодок.

17 Вся эта трасса уставлена приглашениями к Деду Морозу в Устюг.

18 По сухонской трассе автобусы идут не каждый день. Ежедневный же автобус Вологда—Устюг по-прежнему «крутит» через Никольск, чтобы обслужить деревни вдоль этой трассы.

19 Реконструкция аэропорта сталкивается с планировочными проблемами. При приеме больших самолетов расширяется так называемая шумовая зона, в которой не должно быть жилья, и это поставит жесткий ограничитель росту городской ткани, хотя устюгский аэропорт и расположен на окраине города (северной). Поэтому устюжане рассматривают и альтернативный проект воздушной связи с «Большой землей»: предполагается использовать взлетно-посадочную полосу военного аэродрома, расположенного в 50 км к северо-востоку от города близ поселка Савватия на железной дороге Сыктывкар—Киров. Этот аэродром дивизии ПВО может принимать самолеты любого класса.

20 Есть и прицепные вагоны (несколько раз в неделю), в которых можно от Москвы непосредственно добраться до Устюга. Но пока вагон в Котласе будут перепрягать, быстрее доехать на автобусе.

21 Во многих промышленных городах, даже в Москве, речные набережные оказались захваченными фабрично-заводскими территориями, обычно непрезентабельными. Такого почти нет в Устюге. Набережная нарядна.

22 Пляж, правда, в последние годы закрыт санэпидстанцией. Это не мешает устюжанам купаться здесь, а также возле моста у противоположного берега, где поглубже и, как считают, вода почище.

23 Особенно страдает юго-восточная, низкая часть города (так называемая Вторая часть — см. прим. 11 на с. 47).

24 Вернее — Малой Северной Двиной, прибавление «Малая» она откинет в Котласе, после того как примет справа Вычегду.

Великий Устюг: Северо-западное измерение. Северная Двина

С.В. РОГАЧЕВ

Земли по Северной Двине исстари осваивались новгородцами и были частью новгородских владений1. Устюг, контролирующий начало Северной Двины и самый удобный для новгородцев путь в их двинские вотчины, был бельмом у них на глазу, и новгородские войска не раз пытались овладеть этим городом2.

Когда в 1398 году новгородцы в очередной раз разграбили Устюг, — повествует предание, — среди похищенного они хотели вывезти и богато украшенную икону Богородицы Одигитрии. Однако судно, на котором находилась икона, никак не могло отойти от берега. Тогда один из старых дружинников посоветовал связать икону полотенцем, ведь «пленный в чужую страну никогда несвязанный не ходит». Лишь тогда судно смогло отвалить от берега, но за кощунство новгородцы в пути были наказаны слепотой и болезнями. Новгородский архиепископ, узнав о содеянном, велел вернуть икону и все похищенное в Устюг и даже отстроить новый собор. Символический смысл, заключенный в этом предании, становится яснее, если мы вспомним, что Одигитрия в переводе с греческого значит Путеводительница. Отсутствие естественных, самой природой обусловленных путей к Новгороду и смыкание сухонского бассейна с волжским делали вопрос о принадлежности Устюга предрешенным.

Главный собор Устюга — Успенский, и это соответствует московской, волго-окской колонизационной традиции именовать главные храмы в честь Богородицы (новгородцы же, как замечает С.В. Максимов, обычно называли основанные ими соборные храмы в честь Спаса).

Устюг, собирая в пучок потоки с Сухоны, Юга и Лузы, выстреливал ими далее на север. Несмотря на существование политического барьера между московской Сухоной и новгородской Двиной3, бесхлебному Подвинью приходилось поддерживать связи с Устюгом. И вряд ли можно считать случайностью, что два древнейших из известных на Руси Архангельских монастырей возникли на двух концах Двины: Михаило-Архангельский в Устюге4, основанный в 1212 году, и Михаило-Архангельский в дельте Двины, на месте будущего Архангельска. Некоторые историки «старят» монастырь в устье Двины, возводя его начало к XII веку, однако более вероятно, что он был основан лишь во второй половине XIV века5 и, возможно, является вторичным по отношению к Устюжскому, как бы воспроизведением его наименования в пространстве (сравните: два Дымкова,
с. 8 и 11)6.

Особое значение путь по Двине приобрел при Иване Грозном. Как известно, в 1553 году в Двинскую губу вошло английское судно, капитан которого, Ричард Ченслер, был препровожден ко двору Ивана IV. Визит был случайным, а по целям своим — пиратским: англичане намеревались грабить Сибирь, думая пройти в устье Оби, но буря вынудила капитана одного из судов пойти к русским, делая хорошую мину при плохой игре. Явление английского корабля у наших берегов заставило правительство задуматься о возможности широко использовать устье Двины как «окно в Европу». Реакцией на Ченслера стало основание Архангельского порта.

Грузопоток из России устремился к первому русскому морскому порту. Основные богатства посреднического, купеческого Устюга, контролирующего водные пути из южных районов на Северную Двину, были созданы в эту пору. XVII — начало XVIII века — расцвет храмоздательства в городе: купечество демонстрирует свою мощь. В этот период были созданы те основные произведения каменного зодчества, которые делают город сегодня столь притягательным объектом туризма. С конца XVI века Устюг официально начинает именоваться Великим.

Ченслер, по-видимому, не бывший в Устюге (его везли в Москву зимой и потому не по Двине—Сухоне, а сухопутным трактом) заслуживает, пожалуй, памятника от устюжан. Впрочем, в городе есть знак, напоминающий о его пиратствующих соотечественниках. Это надгробие в большом сквере между набережной и Советским проспектом в западной части исторического центра города со следующей надписью:

Первой жертве
английского
империализма
от
рабочих и крестьян
Сев.-Двинской губернии

Тов. ВИНОГРАДОВ
убит белогвардейцами
на Северном фронте
в августе месяце в 1918 г.

Потомки Ченслера, ждавшие три века, чтобы в устье Двины их встретил не Грозный царь, а молодая и еще, казалось им, беспомощная Советская республика, в 1918 году высадились в Архангельске и двинулись в глубь страны, поддерживаемые белогвардейцами. Англо-американские интервенты дошли, как известно, до Шенкурска прежде, чем были там, на древнем рубеже новгородских и московских владений, остановлены. На Двине же их остановила флотилия, которую снарядили устюжане. И памятник этому — на территории Судостроительно-судоремонтного завода. Вот что гласит мемориальная доска на одном из старых цехов:

Здесь на Велико-Устюгском
Судоремонтном заводе
в 1918—1919 гг.
бронировались, вооружались
и ремонтировались суда
Северо-Двинской военной речной
флотилии, участвовавшие в
борьбе с интервентами и
белогвардейцами на Северном фронте

Памятник борьбе с интервенцией в Устюге — в 800 км (!) от ближайших наших сухопутных границ, в полутысяче километров от ближайшей точки на побережье — служит наглядным геополитическим уроком.

Коммерческое оживление двинского пути снизилось при Петре, когда — для создания режима наибольшего благоприятствования нарождающемуся Петербургскому порту — была резко ограничена торговля через Архангельск: через Архангельский порт разрешалось везти лишь местные грузы собственно Подвинья. Весь же остальной российский хинтерланд у Архангельска был отнят7. Потом, правда, административные ограничения смягчились, но к тому времени уже стали появляться сфокусированные на Петербург водные системы — Вышневолоцкая, Тихвинская, Мариинская, и положение монопольного посредника на экспортном водном пути для Устюга было навсегда потеряно.

Отлучение Устюга от меридионального пути на Архангельск было закреплено развитием сухопутных путей, спрямляющих сухонско-двинскую излучину, которая делает слишком большой восточный крюк. Развивался зимний обозный путь Архангельск—Холмогоры—Шенкурск—Вельск—Вологда, который следовал двинскому вектору только в низовьях реки, а затем прижимался к более меридиональному притоку Ваге (этим путем прошел в Москву Ломоносов, примерно здесь ныне пролегает федеральная трасса «Холмогоры»). На рубеже веков была проложена еще более прямая московско-архангельская связь — железная дорога, которая для Центральной России заменила транзитный путь по Сухоне—Двине (см. рис. 5 на с. 33).

Между тем Устюг не спешил сдаваться и продолжал использовать свое положение при начале Северной Двины — экспортного пути. На рубеже XIX—XX веков это положение породило в Устюге фанерный завод (ныне фанерный комбинат «Новатор»8), а в соседнем Красавине — льняную мануфактуру (ныне льнокомбинат «Северлен»), осуществлявшие предэкспортную переработку местного сырья — березового кряжа и льноволокна. Льнофабрику в Красавине непосредственно основал архангельский купец, стремившийся стянуть к своему предприятию потоки крестьянского льна из более южных районов. Сама же фабрика расположилась у северной границы льноводства9, «притягиваемая» Архангельском. На этих же потоках с юго-востока, тянущихся на экспорт, возникли и развились промыслы по переработке щетины (нынешняя большая щетинно-щеточная фабрика и маленькая фабрика художественных кистей). Таким образом, можно сказать, что основу промышленной структуры города сформировала Северная Двина.

Северная Двина все же не теряла важного транзитного коридора для потоков из юго-восточной России благодаря тому, что к ее началу подошла железная дорога с юго-востока: Пермь—Вятка—Котлас. Но эта дорога, как уже говорилось (с. 12), обошла Устюг, создав как бы новый Устюг, его новую редакцию — Котлас. Почему так произошло, поясняет схема. При ориентации потоков на Центральную Россию, внутрь страны, схождение Юг + Сухона оказывалось также и узлом потоков с Двины и Вычегды, то есть узлом трех потоков. При ориентации на экспорт (на Архангельск) узлом трех потоков стало схождение Вычегда + Двина, а Устюг остался лишь при двух лучах. Экспортоориентированная экономика вначале вознесла Устюг, но потом, по мере преодоления историко-географической инерции, она же его и задвинула на второй план. Преимущества в развитии получил Котлас: он стал железнодорожным терминалом. И когда в середине XX века от Коноши потянули линию на Воркуту, уже не было вопроса, через какой центр ее вести: ясно, что через Котлас, ведь он уже был станцией. К тому же он расположен даже чуть восточнее Устюга в выгибе Двинской параболы10.

Падение значения двинского пути для Устюга необъяснимо, но символически отразилось на его современной промышленности: практически все предприятия, что расположены по Малой Северной Двине (Судостроительно-судоремонтный, Кузинский механический завод и красавинский «Северлен») находятся в глубоком кризисе или почти остановлены. Напротив, все посухонские заводы и фабрики, привязанные к исторической части города, более или менее успешно продолжают производственную жизнь.

__________________________________________
1 Культурная граница между устюжской округой и Подвиньем еще недавно хорошо проступала (да и ныне еще прослеживается) в сельской архитектуре: по Двине начинались огромные избы северного типа, наподобие тех, что показывают теперь в северных музеях деревянного зодчества.

2 Так же, как некогда за Устюг сражались новгородцы и ростовцы, ныне в Интернете ведут конкуренцию ленинградские и московские турфирмы. И создается впечатление, что ленинградцы в этом отношении активнее. Может быть это отчасти объясняется тем, что питерский туризм несколько интеллигентнее и умнее московского, который более падок на банальности пляжного отдыха на югах.

3 Недаром Сухона меняет здесь свое имя — тем самым как бы символизируя окончание одного мира и начало мира иного.

4 Монастырь основан в 1212 г. устюжским же монахом св. Киприаном из-за того, что к тому времени городская жизнь из Гледена сместилась на левый берег Сухоны — на место нынешнего Устюга, и единственный бывший в этих краях Гледенский монастырь остался за рекой, стал труднодоступным для горожан.

5 Разные версии об основании монастыря на месте будущего Архангельска основываются на одном документе — грамоте новгородского архиепископа Иоанна. Таковых было два — один правил епархией в XII в., другой — на рубеже XIV—XV вв. Более вероятно, что грамота принадлежала второму Иоанну. Во всяком случае, неопровержимо история этого монастыря прослеживается лишь с 1419 г.

6 Даже если устюжане не имели отношения к основанию Архангельского монастыря в нынешнем Архангельске, все равно весьма символично противостояние на двух концах Двины двух архистратигов — московского и новгородского: вооруженный паритет.

7 Удивительно, но Архангельск и Вологда, по которым Петр нанес непосредственные удары, давно чтят его: в одном городе поставили ему памятник, в другом — сохранили мемориальный домик. От большого ума поставили памятник Петру и в нынешней Москве, из-за Петра лишившейся столичного статуса на три века. У устюжан хватило ума не смаковать память о Петре. Записан, правда, в историю Устюга один загадочный и географически символичный эпизод, связанный одновременно и с чудотворной иконой Одигитрии, о которой шла речь выше, и с Петром. В 1693 г. во время одной из своих трех поездок в Архангельск Петр, выбрав водный путь по Сухоне—Двине, побывал в Устюге. В Успенском соборе он сделал неожиданное повеление — знаменитую икону, бывшую новгородскую пленницу, победившую своих пленителей, убрать с особого места на тумбе перед алтарем и вделать в плоскость иконостаса как местный образ — по левую сторону от царских врат. Чем объяснить такое внимание царя к расположению икон в провинциальном соборе? Сделано это было осознанно или неосознанно, но царю, не любившему Московскую Русь, уже начавшему обращать свои взоры к Балтике и вынашивающему мысль о реанимации прибалтийского Новгорода в новой, петербургской, ипостаси (до основания северной столицы оставалось 10 лет), похоже, мозолил глаза образ, напоминающий о фиаско новгородцев, о явленном превосходстве волго-окского влияния над балтийским.

8 «Новатор» звучит как название советского периода. Но на самом деле под таким именем завод начал работать еще в 1910 г.

9 В 90-е годы в связи с упадком льноводства (лен — трудоемкая и капризная культура) в Вологодской и сопредельных областях Красавинский комбинат утратил главные преимущества своих изначальных факторов размещения. Сырье сюда приходится везти из Белоруссии, с Украины, из-подо Ржева, а недавно был даже завоз льноволокна из Бельгии (!) и Франции.

10 С развитием железнодорожного транспорта и с мелением рек Северная Двина практически потеряла судоходное значение. И уже не только для Устюга, но и для Котласа этот северо-западный вектор не играет важной роли. Разговоры о дноуглубительных работах, активно ведшиеся в последние годы, пока не дали серьезных результатов. Чтобы компенсировать утраченную связь Приуралья с Двинской губой (архангельским окном в Европу), на рубеже XX—XXI вв. спроектировали и начали строить Белкомур (См.: «География», № 8/2001, с. 28). Но эта линия далеко минует и Устюг, и Котлас. Ее оттянул на себя Сыктывкар — искусственное порождение национально-территориального размежевания 20-х годов. Очевидно, что реализация проекта «Белкомур» улучшит положение Сыктывкара и понизит значимость восточной сухонско-двинской излучины. Белкомур — конкурент Северной Двины — станет фактором, сдерживающим развитие двинской долины.