Цветаевы

Анастасия Цветаева (11 лет) - Писательница, дочь профессора Ивана Цветаева, младшая сестра Марины Цветаевой.

1905-10-30
И вот 17 октября экстренный выпуск известил всех, что царь выпустил манифест — дал конституцию!Многие радовались. По улицам шли толпы. Портреты царя. «Это только оттяжка!» — говорили другие. «Обман! — твердил Прокофий Васильевич. — Словом думает утешить, испугался, я же говорил. Но цари — народ хитрый…»А вечер рвет последние листики с молодых деревьев, лучи солнца все холодней. «В этом прославленном Крыму зима не находка!» — ворчит Прокофий Васильевич. У него снова повысилась температура. Зиновий Грацианович кашляет, приуныл. Только одна их соседка не устает подзадоривать и подшучивать, помогает не сдаваться болезни. Да Елизавета Федоровна, внося своим появлением с индюком на блюде веселье, говорит о болезнях и их излечении таким уверенным тоном, что каждый готов верить, что еще один индюк, такой, как зажаренный,— и не будет от чахотки и следа! Или начнет, мимо чахоток, рассказывать — и как тут устоишь! «Моя дочка такая хорошенькая!..» — говорит она в упоении, то закатывая, то сощуривая карие глаза, и нежданно для всех: «Усё кривляется!..»Над нашим уютом, над размеренным ходом переполненных учением, лечением, дружбами дней прокатился раскат грома: всю ночь над нашим потолком, по полу Никоновых,— стук шагов, возня, глухие, упорные звуки: обыск! Недаром Маруся вчера прибежала особенная с их лестницы. У них было собрание «нелегальное». Мама, не добившись от нее толку о том, где она пропадала, долго не могла уснуть. «Кого-то увели…» — идет утром по дому шепот. «Скрывался?» — «Нашли…»На губах у всех имя Думбадзе. Он над Ялтой — как маленький царь. Пробегая в аптеку, Маруся и я (мама разбила термометр) слышали слово «Думбадзе» в отрывках разговора на улице, приглушенное, называемое с оглядкой.А из Москвы — тревожные вести: на улицах — беспорядки! Манифестации, слухи о готовящемся вооруженном восстании, требования отмены смертной казни, студенческие сходки и опять, как в детстве, слова «нагайки», «казаки»… Газеты, письма — всё прочитывается мгновенно, со страхом и трепетом, но «газеты замалчивают…». «Вчера задержали письмо». Волна арестов катится по Ялте, на соседней даче был обыск. Мама запретила Марусе ходить к верхним (нашла-таки путь туда!). Нина Васильевна Никонова, высокая, дородная, молодая еще женщина, хоть у нее восемнадцатилетний сын, вчера говорила с Марусей и мной так ласково… Как странно подумать, что ее — «схватят, посадят в тюрьму»… Ореол опасности делает еще милее ее широкое, с ясными глазами лицо с большим лбом. Простое серое платье с высоким воротом делает ее еще мужественнее.Собирался дождь. Я с ее дочкой, сероглазой, похожей на мальчика, Марусей, забежала в их комнаты. Узкие кровати, чисто, мало вещей. Как странно иметь бабушку! — думаю я, впивая чужой уют. Красавец Андрей прошел мимо нас — худой, темные кудри. Над ним — тот же ореол, что над матерью.В Москве — вооруженное восстание! Газеты приходят неаккуратно, и в отрывках вестей, в страхе за близких жильцы нескольких комнат Елизаветы Федоровны мечутся, соединенные встречами за столом, в такой тревоге, точно у всех нас 40° температуры. В Москве — папа, Лёра,Андрюша. У хозяйки — Манюсь и Федюсь. И у всех — друзья, родственники… В Москве — битва! Давно ли по улицам Ялты шли демонстрации, приветствовавшие манифест 17 октября, в котором царь давал народу — конституцию… Но она оказалась неправдой? Спор за нашим столом не смолкает. Названия партий кидаются в бой друг с другом, как живые существа. Мама с волнением читает последний выпуск экстренной телеграммы. От папы пришло только одно письмо — и снова нет! В эти дни тревог все с полуулыбкой открывают у меня «дар предсказания». «Сегодня газеты не будет», — говорю я, и газеты нет. «Сегодня не будет, а завтра», — и завтра газета приходит. «Вот не будет, не будет», — твержу я следующие дни, улыбаясь своему «чутью». И газеты нет. «26-го (помнится, так?), — говорю я, — будет экстренная телеграмма». Все, улыбаясь мне, ждут. Но уже настал вечер. «Э…» — дразнит меня Прокофий Васильевич. «Не надо, — говорит кто-то, — она и сама уж…» Но я держусь. «Будет!» — говорю я упрямо. Но уже темнеет. Мама, усталая от тревоги, собирается лечь. Вдруг сквозь ветер, сквозь все звуки дома слух улавливает далекое, будто комар, растущее… Крик! Мы выбегаем кто в чем наружу: «Вечерний выпуск! Экстренная телеграмма…»Зиновий Грацианович, Маруся и я, еще кто-то сзади галопом несемся с горы. Значит, я угадала!В этом ли выпуске, или в следующей газете, до или после, не помню: мама, нагнувшись над планом баррикад, напечатанным в московской газете, по памяти отмечает недообозначенное — переулки и улицы возле Бронных. «Наш дом с двух сторон в опасности, дети! Я только тем успокаиваюсь, что надеюсь, что папа с Андрюшей и Лёрой переберутся к кому-нибудь, может быть ближе к Музею…» Сколько убитых! А раненых…Тревожные дни! Сколько их прошло? Какие споры! Одним казалось ясно, что всякое восстание будет подавлено войсками, что кровь революционеров льется напрасно. Другие твердили, что это — начало конца монархии.Мамин страх о наших домашних кончился письмом папы: все живы, из дома уходили на несколько дней. Хозяйка звала и звала свою дочку. Та — собиралась. «Вот увидите, какая моя Манюсь! — говорила хозяйка. — Как цветок! Да и Федюсь, пишет, не хуже!»

#1905год
#АнастасияЦветаева

Письмо, написанное сегодня.
https://vk.ru/public217104537


30 июля о поколениях.
А.С. Эфрон — С.Н. Андрониковой-Гальперн.
30 июля 1967 года.
[Ариадна Сергеевна — живущей в Англии подруге Цветаевой. Саломея Николаевна была активным участником Комитета помощи Цветаевой…]
“Саломея моя дорогая, спасибо за такое большое — и по размеру, и в глубину — письмо. Моё-то очень получилось маленькое, п. ч. опять пишу ночью, весь день протоптавшись вокруг каких-то мелочей, уборок и разборок и телефонных звонков и прочих ненужностей — пожирателей времени. Делать все эти мелочи — глупо: кому они нужны? а НЕ делать нельзя, п. ч. они, именно эти второстепенные, невероятно требовательны; какой-нб. неприбранный угол или невыстиранный чулок ВОПЯТ во весь голос, в то время как ненаписанное письмо, да что там письмо! целая КНИГА! — молчат и отходят в сторону, ожидая своей очереди. И эта скромность губит их — да и нас заодно. Да, милая Саломея, Ваше письмо ко мне с таким же успехом et en toutes lettres [полностью] могла бы написать и я вам, до такой степени всё схоже. Просто мы с Вами принадлежим, несмотря на некоторую (чисто формальную [в 24 года]) разницу в возрасте — к одному поколению; к тому поколению, которого больше нет, от которого остались считанные единицы; что могут эти единицы в огромном потоке нового времени, живущего по новым законам и канонам? Где наши сверстники, те, которые помогали нам, те, которым мы помогали идти трудными путями НАШЕГО поколения? Кому повем? Всё дело в этом; у нового времени СВОЙ здравый смысл; у КАЖДОГО времени — свой; и все эти «здравые смыслы» взаимоисключаются на стыках поколений, и всё та же древняя Вавилонская башня маячит на сменяющихся горизонтах и люди говорят на разных языках — и друг друга не разумеют. Мы раньше просто не замечали этого — но так ведь было всегда, увы!
Короче говоря: жить трудно, а помирать не хочется; потому что на все наши негодования к жизни — равное количество благодарностей ей же: она ведь многим одаривает, и, в итоге — спасибо ей, посылающей не только испытания, но и терпение, и опыт, и хорошую погоду...
<...> В Москву я вернусь, верно, только в октябре, т. ч. с Шухаевыми встретиться вряд ли придётся; её я в жизни не видела, а он — помнит ли меня [художник Шухаев вернулся из эмиграции в 1935 году, восемь лет отсидел в лагере, с 1947 года жил в Тбилиси, неоднократно рисовал Андроникову-Гальперн (в 1917, в 1920-х)]? Вряд ли; я-то его помню хорошо и талант его помню, и рада, что так он оценён в Грузии... На днях сюда приехал герой маминых поэм «Горы» и «Конца» — Вы ведь его знаете? — всего на несколько дней, с группой туристов «France — URSS» — поездка Москва — Ленинград — Киев; он очень плакал при встрече со мной — вспоминая Серёжу и Марину; очень трогателен и очень потрясён встречей с родиной; и со мной, которую знал маленькой; не виделись мы ровно 30 лет…”

Герой поэм “Горы” и “Конца” — Константин Болеславович Родзевич, человек, “внушившем Марине Ивановне Цветаевой самую в ее жизни сильную <…> страсть”. Он приехал в СССР вместе с женой, Адой Бергер.

В тот же день, 30 июля, Ариадна Сергеевна писала Анне Саакянц:
“…Конечно, приезжайте 5-го в Тарусу: к тому времени Константин Болеславович с супругой отбудут и комнатка будет свободна, и мы, Бог даст, на месте, хоть и в обалделом состоянии. Поскольку Вы нас в ином виде и не видывали, Вас это не удивит. <…> Константин Болеславович с супругой прибыли 28-го, конечно, сунули их в Останкино, это заведение на уровне той красноярской гостиницы, где мы останавливались, но хуже: номера без ванн, и сама гостиница так же далеко от Москвы, как вышеуказанный Красноярск, и к тому же гораздо больший бардак, чем там… Встретились мы бесконечно трогательно; Константин Болеславович ужасно ПЛАКАЛ, вспоминая папу и маму, и для него при всей мотыльковости его сущности (но при железобетонности судьбы [участник войны в Испании, антифашистского Сопротивления во Франции, узник фашистского концлагеря…]) — единственно-настоящее, что было в жизни: встреча с этими двумя людьми: мама — ДУША, отец — ДЕЙСТВИЕ и умение жертвовать собой. Пока что из всех встреченных мною их современников (друзей, знакомых) — он единственный приблизившийся к ПОНИМАНИЮ их и пониманию УТРАТЫ. Едем в Тарусу завтра, в понедельник, 5-го, они должны быть в Москве. Собираю все силенки в кулак — эта встреча будет дорого стоить моей гипертонической хциплости, учитывая, что присутствие Madame в данном случае абсолютно ни к чему…”

— К.Б. Родзевич в последние годы жизни. Париж.
— А.С. Эфрон.
#Россия #АриаднаЭфрон #русскаяистория #1960е #СаломеяАндрониковаГальперн #КонстантинРодзевич #мысли #жизнь #МаринаЦветаева #СергейЭфрон
165
6
37