Шубины

Жили Шубины в деревне Шубок (Шубки) Воронецкой (ранее Георгиевской) волости Опочецкого уезда Псковской губернии. Это совсем рядом со Святогорским монастырём. Но по приходу деревня относилась к Николаевской церкви во Врево Островского уезда. По мормонским копиям МК этой церкви я и составляю древо в этом направлении.

При учёте земель в «Алфавите хранящимся в чертёжном архиве планам с книгами на дачи Псковской губернии Опочецкого уезда по … марта 1843 года» указано, что купцу Харитону Ивановичу Шубину принадлежит 84 десятины угодий и 1 десятина неугодий. Т.е. всего 85 десятин земли или больше 90 гектаров по нынешним меркам.

В деревне проживали и Опочецкие мещане Шубины, возможно, наши родственники. Нужно только найти общего предка.

По "Спискам населенных мест Российской империи" за 1877-1879 годы числится деревня Шубки при ручье Мелиховке. В деревне 5 дворов, жителей мужеского пола - 10 человек, женского пола - 21 человек.

Во время войны деревня была сожжена и больше не восстановлена.
Сейчас эта территория отошла к Пушкинскому музею-заповеднику.

Планируем с мужем летом съездить на родину предков, поискать развалины деревни, походить по рощам, поглядеть на Мелиховский ручей.

Интересное наблюдение.
В 1865 году наши купцы в МК ещё значатся, как купцы (а их дети, соответственно, как купецкие дети). А в 1866 году вдруг превратились в собственников-крестьян.
У одного из родственников даже есть такая запись: "Прежде бывший Опочецкий мещанин, а ныне крестьянин Георгиевской волости из временнообязанных крестьян деревни Шубок Алексей Парфенов Шубин".

Что могло послужить причиной такого превращения? Все разом обанкротились?

Вернулась к изучению рода Шубиных. Что новенького в моих изысканиях?

Деревня Шубок изначально была дворцовой деревней. Относилась к Егорьевской губе Опочецкого уезда. В ней насчитывалось всего 2 или 3 двора.
В 1762 году деревня вместе с другими деревнями Егорьевской губы, включая село Тригорское, была пожалована Екатериной II Максиму Дмитриевичу Вындомскому за выполнение весьма деликатного дела.

Что же такого совершил Максим Дмитриевич, что был щедро одарён лично императрицей?
«В 1739 году подпоручик семёновского полка Максим Вындомский в царствование Елисаветы Петровны принимает участие в одной весьма секретной командировке, имевшей тогда для нового правительства России громаднейшее значение: вместе с некоторыми другими лицами, уже капитан-поручик лейб-гвардии семёновского полка Вындомской был в том конвое, под прикрытием которого перевезена, в 1742 году, бывшая правительница Анна Леопольдовна и её семейство, вместе с развенчанным малюткой императором Иоанном VI Антоновичем, из крепости Динаминд в Раненбург (Ораниенбург), ныне уездный город Рязанской губернии. Здесь злополучное семейство вместе с Вындомским, бывшим в числе его главных тюремщиков, пробыло почти до сентября 1744 года»
Семевский М. И. Прогулка в Тригорское. Любовный быт пушкинской эпохи. — М.: Васанта, 1994. — Т. 1.

При этом или слабо разбиравшийся в географии, или перепутавший два схожие по звучанию города капитан-поручик едва не отвёз опальное семейство в Оренбург. 27 июля 1744 года поступил новый указ императрицы, следуя которому Иоанна Антоновича следовало разлучить с родителями и отправить под именем Григория в Соловецкий монастырь, а оставшихся членов семьи (принцессу с мужем и дочерьми Екатериной и Елизаветой) доставить туда же на день позже. Вындомскому же следовало отправиться вперед и готовить лошадей. Однако размытые осенние дороги не позволили путникам добраться до Соловков, и они были вынуждены остановится в Холмогорах, где на Вындомского была возложена обязанность подготовить помещение для семьи бывшей правительницы в архиерейском доме. Только Максим Дмитриевич мог входить к высокопоставленным особам и полностью распоряжался деньгами, отпущенными на их содержание.
В 1756 года Вындомскому было поручено «немедленно и тайно», чтобы «не подать вида о вывозе арестанта», доставить Ивана Антоновича в Шлиссельбург. Чем это закончилось для Ивана VI известно, а сопровождавший его Вындомский вернулся для несения службы на Север.

В Холмогорах Максим Дмитриевич провёл приставом при «Брауншвейгской фамилии» почти 20 лет. Ссорился с представителями местной власти и вообще со всеми, с кем встречался. Его характеризовали как «пьяного, вороватого, беспутного и жестокого капитана …». При этом он оставался одним из деятельнейших исполнителей воли Императрицы Елисаветы.

Находясь в одном месте в течение многих десятилетий, Вындомский начал добиваться отставки, ссылаясь на постоянную болезнь. «Вындомский 30 июня отправил… письмо, в котором исчислил всё, что должно было убедить… дать отставку: он ссылался на ипохондрию, меланхолию, подагру, хирагру, почти совершенное лишение ума, необходимость оставаться в постели иногда по полугоду, наконец, на 18-летнюю службу свою в Холмогорах и 40-летнюю в Семёновском полку и совершенное расстройство всего своего состояния..., но …Шувалов не обратил никакого внимания даже на свидетельство о тяжкой его болезни, подписанное всеми офицерами холмогорской команды».
Корф М. А. Брауншвейгское семейство. — М.: "Прометей", 1993.

Елизавета пожаловала Максиму Дмитриевичу 2000 рублей. Пётр III сделал его секунд-майором. Ничтожные траты на личные цели во время службы позволили сколотить приличное состояние. Но просьбу об отставке удовлетворила только Екатерина II.
«Господин Вымдонской! Мы, всемилостивейше приняв в уважение долголетние и верные Нам и отечеству ваши службы, пожаловали вас вечною отставкою от всей военной и гражданской Нашей службы с награждением вам чина генерал-маиорского, и сверх того наградили вас в вечное и потомственное наследное владение из Нашей дворцовой волости в Псковском уезде 114 деревнями, прозываемыми Егорьевская губа, в которой по последней ревизии состоит 1085 душ, о чем в Наш [216] Сенат и особливый уже Указ дали 115, а вам особенно чрез сие объявляем, что Наше Императорское к вам благоволение всегда пребудет. Санкт-Петербург. 1762 года Июля в 29 день. Екатерина»

Вот так. 114 деревень, 1085 душ за деликатную службу.
Наши предки оказались в числе этих душ.
Нам известен пока только один свидетель того давнего события:
Дометий Федоров (1751-27.08.1820)

В 1783 году, во время владения нашими землями Александром Максимовичем Вындомским, в Тригорском произошли значительные волнения крестьян.

На Тригорской полотняной мануфактуре работало пятьдесят ткачей при одном мастере и подмастерье. Все подсобные работы исполнялись крестьянами в возрасте от шестнадцати до пятидесяти пяти лет, в порядке отбывания ими на фабрике двухдневной барщины. В обработку шел только «своепосевной лен». В последние годы существования Тригорской мануфактуры дела ее пошатнулись. Земли, по всей видимости, истощались, и сбор льна становился всё меньше.

Для крестьян предпринимательская деятельность их помещиков означала усиление и без того тяжелого гнета. Это вызывало как пассивное, так и активное сопротивление. За короткий промежуток времени с 1777 и по 1783 год в Псковском наместничестве имели место пять случаев убийства и попыток к убийству крестьянами своих помещиков. За тот же период насчитывается и пять открытых выступлений. Наиболее крупными из них являются два волнения крестьян; в имениях порховского помещика М. Ф. Апраксина 1778—1780 годов и в Тригорской вотчине А. М. Вындомского 1783 года.

Непосредственным поводом к выступлению крестьян А. М. Вындомского явилось очередное хозяйственное предприятие владельца Тригорского — заведение в усадьбе парусинной и холщевой «фабрик» в конце 1782 года. В связи с этим в феврале 1783 года в Тригорское, или, как оно тогда называлось, Георгиевское, приехал наделенный широкими полномочиями от А. М. Вындомского «новый управляющий имением из иноземцев» капитан К. Я. Мунтин. С прибытием его для крестьян начались «несносные обиды и крайнее разорение».

До 1783 года в имении существовала двухдневная барщина, на которую крестьяне для «отправления» разных работ (пахоты, возки леса, а при «фабрике» для первичной обработки льна и пеньки) ходили «с венца». Сезонные работы, как сенокос, жатва, исполнялись сообща, «целой барщиной». Сверх барщины крестьяне обязаны были ежегодно вносить денежный оброк в размере двух рублей.
Появившийся в Тригорском капитан Мунтин увеличил денежный оброк и натуральные повинностей, что резко подорвало собственное хозяйство крестьян. С каждого человека Мунтин потребовал по пуду льна, четверику ржи и овса, одному гарнцу круп — гречневых, житных и «толокненных» и по фунту овечьей шерсти. Помимо всего перечисленного, с вотчины предлагалось собрать еще сто пудов масла коровьего, триста баранов, весом в три пуда каждый, две тысячи яиц, девятьсот гусей и девятьсот кур.30
Но особенно сильное негодование крестьян вызвал дикий произвол нового управляющего. Даже в записи допроса крестьян, сделанной чиновниками, отмечаются «несносные побои» распоясавшегося управляющего. Ежедневно утром и вечером над крестьянками, занимавшимися в усадьбе трепкой льна и пеньки, производились форменные экзекуции. «Не точию винных, — жаловались крестьяне в доношении Опочецкому уездному суду, — но и по малой вины, а других и безвинно женок бил, на снег положа, плетьми нещадно, которых от того бою многих и водой отливали, и многие женки по рождении четырех дней на работу ходят». «Шестнадцать жилых крестьянских дворов, — писали крестьяне в том же доношении, — на дрова сжег и впредь похваляется более ломать и заводить села». Для проявлявших малейшие признаки недовольства была организована домашняя тюрьма, вмещавшая до сорока человек. Доведенные до грани нищеты столь ретивым управлением Мунтина, крестьяне «по нестерпимости таковых наглостей» начали бежать.

На этом фоне распространился слух о том, что Вындомский незаконно владеет крестьянами, так как они якобы были пожалованы «не в вечное и потомственное, а в пожизненное владение» его отцу, М. Д. Вындомскому, и теперь должны быть дворцовыми, быстро распространился среди крестьян. Перспектива освобождения, казавшаяся вполне законной, всколыхнула всю вотчину.

Дальше произошёл русский бунт "бессмысленный и беспощадный", закончившийся вырыванием ноздрей, высылкой в Сибирь зачинщиков, поркой и ещё большими поборами оставшихся и полным сохранением произвола управляющего. Подробности бунта можно прочитать здесь: http://feb-web.ru/febit/pushkin/serial/is2/is2-369-.htm

Всему этому непосредственными свидетелями, а, возможно, и участниками были наши предки. Думаю, мечты об освобождении и картины расправы над бунтом оставили неизгладимые впечатления в душе старшего сына Дометия Федоровича - Василия Дометиевича (1778-1853). Что сильно повлияло на дальнейшую жизнь и его, и всего его рода.

Такая радость!
Сегодня получила данные VII ревизии 1816 года на своих Шубковских жителей.
Упорядочила и наполнила древо, особенно женщинами и детьми.)))

Как и предполагала, в деревне проживало три семьи, точнее три дома. После выхода наших Шубиных на свободу, данные на две другие семьи начисто пропадают из МК. Судя по всему, откупилась только одна семья. С землёй и хозяйством. Другие семьи куда-то переведены. Не могли же они раствориться?
Наши братья поделились так. Один - Василий Дометиев с потомками стали купцами (прямые наши), другой - Парфентий Дометиев - мещанами. И ещё приживальщик-племянник Ефим Сидоров тоже подался в мещане. Все обзавелись фамилией Шубины.
Их отец - Дометий Федоров умер как раз в 1820 году, когда случилась вся история. Интересно, это совпадение?

Выкупное дело пока найти не удалось.
Обратила внимание, что в двух местах в МК есть формулировка "отпущен на волю по прошению". Выходит, наши догадались попросить, а другие нет?
Да, понять бы, как там всё было.