Генеалогия для начинающих

О некоторых поводах к расторжению церковного брака в Русской православной церкви

#семейнаяреликвия_интересные_факты

На протяжении всей своей истории церковь хранила основной повод к разводу, сформулированный еще Христом в Нагорной проповеди и в ответе на вопрос фарисеев: «По всякой ли причине позволительно человеку разводиться с женою».

«Моисей, — ответил Христос, — по жестокосердию вашему позволил вам разводиться с женами вашими, сначала не было так. Но Я говорю вам: кто разведется с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует».

Этот повод в христианской церкви укоренился и оставался единственным вплоть до 331 года. Император Юстиниан Отступник сформулировал в своих законах поводы к разводу (117 новелла). Например, под прелюбодеянием стало трактоваться нахождение женщины в бане с посторонними мужчинами, пребывание женщины в течении ночи вне дома, держание мужчиной любовницы в одном доме с женою, а также приравниваемые к гражданской смерти поводы: физическая неспособность к браку, плен, политическая (гражданская) смерть. Это правило вышло из римского частного права когда лицо теряло статус гражданина и члена семейства, но физически было живо.

С приходом православия на Русь, пришли и византийские (ромейские) правила расторжения брака. Они были закреплены в Кормчей книге. В синодальный период эти 4 повода дополнялись или изменялись. Так под прелюбодеяние в конце 18 века попала бигамия (многоженство). К физической неспособности к браку добавились психические расстройства добрачного характера. В случае если расстройство явилось в течении брака, то такой брак не расторгался.

Также подпадало под неспособность к браку близкое физическое и духовное родство. Безвестное отсутствие и ссылка (политическая смерть) перешли практически без изменений, а также добавилось покушение одного супруга на жизнь другого. Такие поводы мы можем увидеть в фондах Святейшего правительствующего Синода.

Несмотря на святость брака в период до 1917 года, веяния нигилизма и дух свободы постепенно проникли и в Россию, и если в XVIII веке за 30 лет было около 4 тысяч разводов, то к концу XIX века только за 1 год Синод рассматривал порядка 7 тысяч дел.

https://vk.com/feed?w=wall-131156888_2999

https://dzen.ru/a/Y_MDpsw-gmrRuTwO
В документах нам иногда попадаются такие данные – 4-й резервный или 6-й запасной батальон?
Возьмём для примера послужной список и жёлтый билет на бессрочный отпуск, который полагался нижним чинам Империи прослужившим менее 15-ти лет, Фёдора Александрова сына Александрова. Он происходил из крестьян села Борок, Рязанского уезда, Рязанской же губернии, и был принят в рекруты 11-го ноября 1853 года. В этих документах отмечено, что 14-го апреля 1854 года Фёдор Александров зачислен в 6-й батальон Тенгинского пехотного полка.
Что это такое, и какое значение они могут иметь для архивного поиска?

****

Реформы, произведённые по окончании Восточной войны 1853 – 1856 г.г., были направлены, в том числе, и улучшение управляемости и мобильности войск.
Как говорилось в препроводительной записке ко всеподданнейшему докладу Д. А. Милютина по Военному министерству от 15-го января 1862 года:
«… Опыт нескольких последних войн достаточно указал уже, что пехотные корпуса суть слишком крупные громоздкие тактические единицы, для постоянного употребления на театре войны в целом их составе…» .
Безусловно, не только размер крупных самостоятельных тактических соединений, главный смысл которых состоял в обеспечении тесного взаимодействия всех родов войск в бою, был причиной всех бед русской армии.
Крымская кампания, в частности, выявила и оптимальный состав полка русской армии.
Так, с 25-го января 1842 года каждый армейский полк в мирное время имел 3 действующих батальона и 4-й резервный; 5-й и 6-й существовали лишь в кадренном составе и относились к запасным войскам.
4-го декабря 1853 года по случаю Восточной войны 5-й и 6-й батальоны были укомплектованы бессрочноотпускными.
А с 10-го марта 1854 года в уже и без того неповоротливый полк добавились еще два батальона – 7-й и 8-й запасные, а 6-й стал резервным. Таким образом, в каждом пехотном полку стало 8 батальонов: 1-й, 2-й и 3-й – действующие, 4-й, 5-й и 6-й – резервные, а 7-й и 8-й – запасные.
Такая организация (8-ми батальонный полк) просуществовала чуть более 2-х лет – до конца Восточной войны.
Реформы начались с того, что состав пехотного полка был сразу уполовинен: Высочайшим приказом от 23-го августа 1856 года 5, 6, 7 и 8 батальоны были расформированы , а 4-й резервный батальон и вовсе отделен от него в состав резервной дивизии - т.е. стал полностью самостоятельной единицей.
Согласно новому Положению, резервные батальоны получили отдельных командиров и свои постоянные квартиры, отличные от действующих.

****

Служба солдата состояла из 3-х этапов, не одинаковых по времени этапов.
1-й. Рекрут первоначально направлялся для обучения в запасные батальоны, которых, как уже было сказано выше, в полках было 2 – 5-й и 6-й. Там обучение азам военной службы занимало порой несколько лет. Желающим узнать больше об этой теме, рекомендую посмотреть передачу № 83 на моём канале, посвящённую как раз этому вопросу.
2-й. После чего наступал 15-ти летний период военной службы. Если человек находился «в строю», т.е. был готов физически к строевой («фрунтовой») службе, то его армейская жизнь протекала в одном из трёх действующих батальонов полка.
Положением от 30-го августа 1834 года были установлены новые 20-летние сроки службы нижних чинов одновременно в Гвардии и Армии (вместо старых, 25-летних) .
Согласно новому порядку, в действующих частях нижние чины отныне обязаны были служить первые 15 лет, а оставшиеся 5 – в резервах. «Совершив беспорочно 20-летнюю службу», нижние чины ежегодно могли быть увольняемы (если пожелают сами), «в бессрочный отпуск на родину или в другие места, где изберут свое жительство».
Заодно с новыми сроками службы, было опубликовано Высочайше утвержденное Положение об увольнении нижних чинов военно-сухопутного ведомства в бессрочный отпуск .
3-й. После 15 лет службы, солдат переводился в 4-й резервный батальон, где находился следующие 5 лет, после чего отправлялся в бессрочный отпуск на родину.
Таких образом, архивный поиск в данном случае совершает полный круговорот.

Коммерсантъ История
21.10.2023, 21:15
28K
13 мин.
7








«Охота вам думать о корме для этих скотов»
Как появилась протестная благотворительность
125 лет назад, осенью 1898 года, после второго подряд неурожайного лета во многих губерниях России начался голод; однако власти утверждали, что есть только обычный недород в некоторых местностях, а слухи о голодных смертях распускают антиправительственные элементы; вот только в последующие месяцы пришлось запоздало бороться с вызванными голодом болезнями, и ведущую роль в помощи страждущим играли отнюдь не официальные органы.

Развернуть на весь экран
«Лежат с почерневшими, отечными ногами и трупным запахом»
«Лежат с почерневшими, отечными ногами и трупным запахом»

Фото: МАММ / МДФ

«Лежат с почерневшими, отечными ногами и трупным запахом»

Фото: МАММ / МДФ

«Это новость в русской жизни»
Голод в России испокон веку был делом обычным и привычным. Так что на первые сигналы об очередном надвигающемся бедствии — проскользнувшие в печати в начале 1898 года сообщения статистиков о том, что «в некоторых губерниях прошлогодний урожай ниже среднего, а по местам неудовлетворительный» — встревожили только сведущих людей. К примеру, тульский губернатор тайный советник В. К. фон Шлиппе, известный своей деятельностью по предотвращению неурожаев в бытность екатеринославским губернатором, решил обратить внимание правительства на создавшуюся ситуацию.

Он попытался обсудить проблему с министром внутренних дел империи действительным тайным советником И. Л. Горемыкиным, от которого в первую очередь зависела помощь голодающим, и о результатах этого обращения супруга члена Совета министра внутренних дел генерала от инфантерии Е. В. Богдановича — А. В. Богданович — со слов мужа писала 8 февраля 1898 года в дневнике:

«Е. В. сказал, что с губернаторами Горемыке нет времени говорить, их выслушать.

Когда тульский Шлиппе ему сказал, что его заботит голод в этой губернии, Горемыкин ему отвечал: "Охота вам думать о корме для этих скотов", т. е. мужиков».

Тульский губернатор и другие чиновники поняли, что вопросом о голоде начальству досаждать не следует. Мало того, наличие проблемы нужно отрицать. Какое наказание может последовать для проявляющих инициативу, объяснять никому не требовалось. Во время предыдущего масштабного голода 1891–1892 годов саратовский губернатор генерал-лейтенант А. И. Косич энергично взялся за организацию помощи голодающим, привлек к делу общественность и, помимо этого, приказал местным землевладельцам поделиться хлебными запасами с крестьянами. В итоге он был объявлен верноподданнической прессой «вторым Пугачевым» и, как писали тогда, «лишен губернаторства».

Однако голод никуда не исчез, и о его разрастании начали писать во все инстанции выборные земские деятели. Но к земству и его активистам в правительственных кругах относились как к одному из худших последствий реформ Александра II, и от ходатайств чаще всего просто отмахивались. Вот только не обращать внимания на требования графа В. А. Бобринского, потомка Екатерины II, богатейшего помещика и председателя земской управы Богородицкого уезда Тульской губернии, было непросто. А в самом затруднительном положении оказался тульский губернатор. Во исполнение указаний главы МВД он должен был отрицать очевидное и доказывать, что никакого голода нет. И в результате разразился скандал, о котором литератор и общественный деятель В. Г. Короленко 12 мая 1898 года писал в дневнике:

«Бобринский печатал в газетах воззвания о помощи голодающим его уезда.

Шлиппе донес министру, что эти и другие сведения о нужде в Тульской губ.— неверны, а случаи, указанные Бобринским, проверены и опровергнуты комиссией: ни голода, ни тифа эта комиссия не нашла.

Горемыкин — эта тряпица, на которую российские обыватели когда-то возлагали какие-то упования,— счел возможным и нужным напечатать это сообщение в виде "опровержения" в "Нов. Времени" и обязал перепечатать это офиц. опровержение во всех других изданиях, заимствовавших первоначальные сведения Бобринского. Таким образом последний был, так сказать, административно ошельмован на всю Россию лжецом».

Но в России было издание, которое позволяло себе публиковать не совпадающие с мнением правительства статьи,— «Санкт-Петербургские ведомости». Ведь издателем газеты был князь Э. Э. Ухтомский, приближенный императора Николая II. И именно в ней появилось открытое письмо графа В. А. Бобринского тульскому губернатору, о чем В. Г. Короленко писал:

«Теперь, благодаря особому положению "Спб. Ведомостей", его письмо появилось в этой газете. Оно производит впечатление настоящей пощечины официальным лгунам: Бобринский опровергает сообщение Шлиппе по пунктам. Оказывается, между прочим, что в донесении его сделаны ссылки на врача и священника, которых комиссия даже не опрашивала и которые ничего подобного приписанному им не говорили! Весь интеллигентный и официальный Петербург читает это письмо. Это новость в русской жизни: газетная полемика частного лица с ложью правительственного сообщения».

Общество было взбудоражено еще и тем, насколько примитивно и грубо его пытались ввести в заблуждение. Масла в огонь подлило наказание, наложенное на газету, перешедшую, по мнению высших чиновников, да и самого императора, все мыслимые границы:

«Министр внутренних дел определяет воспретить розничную продажу номеров газеты "Петербургские Ведомости"».

Фундамент общественного недовольства был заложен. И, чтобы не дать пожару разгореться, проправительственные издания пытались успокоить читающую публику, уверяя, что вскоре наступит лето, и новый урожай накормит крестьян. Однако надежды, как известно, юношей питают, а отнюдь не массы крестьян.

Развернуть на весь экран
«У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корм скоту, а стропила— на топливо»
«У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корм скоту, а стропила— на топливо»

Фото: РИА Новости

«У многих из этих лачуг крыши были совсем сняты вместе со стропилами; крыши пошли на корм скоту, а стропила— на топливо»

Фото: РИА Новости

«Норма в 35 фунтов»
Уже в начале лета 1898 года в Поволжье и прилегающих губерниях выгорела трава, и скот остался без кормов. Неудачным оказался урожай озимых хлебов. Не уродились никакие овощи. Ничем не порадовали и яровые. Осенью того же года редактор «Самарской газеты» А. А. Дробыш-Дробышевский констатировал:

«В нынешнем году был полнейший неурожай как хлебов, так и овощей».

Но реакция властей на это, по его словам, оставалась неизменной:

«Мы не только не могли печатать то, что нам присылалось лицами, живущими в уездах Самарской губернии и лично наблюдавшими положение населения,— мы лишены были возможности даже перепечатывать из столичных изданий то, что касалось Самарской губернии.

Долгое время слова "голод", "голодающие", а потом слово "цинга" подвергались систематическому вычеркиванию и ни под каким видом не допускались на страницах "Самарской Газеты"».

Любого нарушителя немедленно причисляли к врагам престола и строя.

От цензуры страдали не только местные издания, но даже «Санкт-Петербургские ведомости». Во избежание повторения бьющих по карману издателя мер воздействия там наряду с заметками из страдающих от голода губерний печатали статьи проправительственных публицистов, доказывавшие, что никакого голода нет, а крестьяне преувеличивают свои трудности, чтобы получить помощь от государства.

При этом власти вели речь не о помощи в прямом смысле слова, а только о ссудах, которые затем предстояло вернуть. Известный публицист и общественный деятель, секретарь Самарской губернской земской управы А. С. Пругавин описывал, что просило и что получало земство от правительства для голодающих. К просьбе о зерновой ссуде для будущих посевов, отправленной в столицу 23 сентября 1898 года, в МВД отнеслись с пониманием:

«Ходатайство земства о ссуде на обсеменение озимых полей встречается сочувственно, и чрез два-три дня было получено уже разрешение министра относительно отпуска самарскому губернскому земству ссуды в 957 147 р. из сумм имперского продовольственного капитала на приобретение 1 472 534 пудов ржи для обсеменения озимых полей крестьянского населения губернии, сроком на семь лет».

Но совершенно иной прием встретили просьбы о помощи в борьбе с голодом:

«Многие из этого рода ходатайств,— писал А. С. Пругавин,— и притом наиболее важные и наиболее существенные из них, были встречены бюрократией с явным недоверием и отклонены самым решительным образом. Такую судьбу потерпело между прочим ходатайство относительно размера продовольственной ссуды, необходимой, по мнению земства, для населения того или другого уезда, а также размера месячной продовольственной нормы, необходимой на каждого едока».

Правительство предлагало ежемесячно выделять по 35 фунтов (14,3 кг) продовольствия на едока. Причем в число едоков не включались дети до года. А также лица мужского пола от 10 до 50 лет, которые должны зарабатывать себе на хлеб собственным трудом. Не могли получить продовольствие и те, за кого крестьянское или мещанское общество, к которому они приписаны, не поручится в возврате ссуды.

Поэтому из числа получающих продовольствие были исключены все те, кто находился за пределами своих деревень и городов, вместе с малоимущими, которые заведомо не могли вернуть продовольственную ссуду.

Самарское земство просило увеличить размер месячного пайка хотя бы до одного пуда (16,381 кг), но получило из МВД ответ:

«Норма в 35 фунтов определена бывшим в июле месяце особым совещанием, заключения коего удостоились Высочайшего одобрения».

Самарские земцы надеялись, что об остро необходимом количестве продовольствия удастся договориться с министром внутренних дел во время его пребывания в Самаре в середине октября 1898 года. Но итог встречи оказался неутешительным:

«Из общего размера заявленной ссуды на продовольствие министр внутренних дел признал необходимым исключить почти целый миллион пудов, которые губернское собрание испрашивало для выдачи на работников и на дополнительную ссуду остальному населению до одного пуда на едока».

А когда чины МВД установили размеры продовольственной ссуды для уездов, оказалось, что даже после применения всех установленных правилами ограничений на едока приходится гораздо меньше оговоренных 35 фунтов в месяц.

Чтобы работники, которым было отказано в продовольственной ссуде, не умерли с голода, земцы просили министра внутренних дел организовать общественные работы — строительство небольших водоемов, позволявших пережить засуху, рытье колодцев, прокладку дорог и т. д. На что просили денежную ссуду на 25 лет. Но и на это получили категорический отказ.

Земцы прикладывали массу усилий для того, чтобы эта крайне урезанная помощь, несмотря на затянувшиеся согласования, пришла к крестьянским семьям. Но, как оказалось, правительственные продовольственные ссуды стали поступать к получателям слишком поздно.

Развернуть на весь экран
«Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило»
«Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило»

Фото: Historica Graphica Collection / Heritage Images / Getty Images

«Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило»

Фото: Historica Graphica Collection / Heritage Images / Getty Images

«Совершенно не имело запасов»
Санитарный врач самарского губернского земства Ф. В. Яблонский, командированный в Ставропольский уезд для борьбы с последствиями голода, констатировал:

«Население, за весьма редкими исключениями, совершенно не имело запасов от предыдущих годов. Вследствие этого к осени народ очутился в крайне критическом положении: во многих семьях хлеба могло хватить не более чем на месяц, а у значительного большинства и совсем его не было. Скот кормить было нечем. Все кинулись продавать его, конечно, за бесценок. Сельские базары были переполнены скотом; коровы, лошади, овцы, свиньи продавались чуть не за гроши,— тем не менее, покупателей не было…

Корма были чудовищно дороги, а для убоя брать было нельзя, так как стояла теплая, дождливая осень. Очутившись в безвыходном положении, крестьяне начали сами резать скот, но и тут их ждала, конечно, беда: вследствие теплой осени мясо все сгнило. С октября месяца начали выдавать земскую ссуду, но при этом, как известно, все лица рабочего возраста лишены были права на получение ссуды. При этих условиях ссуда, особенно в семьях со многими работниками, оказалась более чем недостаточной и отнюдь не спасала население от недоедания и голодовки.

Крестьяне начали продавать и закладывать все мало-мальски лишнее: более ценную одежду, самовары, перины, и т. п.

Между тем нужда с каждым днем росла и становилась все острее. Нужно думать, что в декабре месяце появились первые случаи заболевания цингой, но они оставались необнаруженными».

В январе 1899 года для правительственных чиновников стало очевидно, что положение с продовольствием в деревнях и селах становится все более опасным, и было принято решение все-таки выдавать ссуду всем жителям. Однако, по словам Ф. В. Яблонского, эта помощь пришла слишком поздно:

«С февраля начали выдавать продовольственную ссуду и на работников, но время уже было упущено, здоровье населения было подорвано, и потому цинга начала косить, начала широко распространяться по селам».

Течение болезни ужасало даже опытных врачей. Заведующий санитарным бюро самарского губернского земства доктор М. М. Гран на Пироговском съезде в Казани рассказывал:

«Наблюдая цинготного больного,— обессиленного, малокровного, с отекшими ногами, с ужасными кровоподтеками по телу и во внутренних органах, с изъязвленными, кровоточащими деснами, с разращениями во рту, с изъязвлениями на разных частях тела,— вы, опытный врач и практик, ужасаетесь.

Отчего? Только от сознания, что весь ужасный вид этого больного, все его страдания, вся беспомощность имеют одну причину — голод».

Казалось бы, помощь страдающим от голода и болезней помимо правительства и земства должен был оказывать Красный Крест. И с формальной точки зрения именно так оно и было. Еще в сентябре 1898 года Главное управление Красного Креста разослало в пострадавшие губернии циркуляр, которым губернским управлениям организации предписывалось «образовать для подания помощи пострадавшим от неурожая временные уездные, участковые и сельские попечительства».

Однако инструкция, позволявшая начать их создание, была утверждена только 2 ноября 1898 года, затем начался выбор членов попечительств. И для ускорения и упорядочения процесса руководству российского Красного Креста, как говорилось в его официальном отчете, пришлось прибегнуть к дополнительной мере:

«Главное Управление Красного Креста в начале ноября 1898 года командировало в качестве уполномоченного Главного Управления в Самарскую и Уфимскую губернии, для выяснения размеров нужды и дальнейшей организации помощи, штабс-ротмистра Александровского с помощниками».

Но, как писал А. С. Пругавин, эти «ротмистры и поручики гвардейских полков» не спешили на помощь голодающим:

«Получая огромные оклады и гонорары и располагая разными "подъемными", "прогонными" и "суточными", эти господа, приехав в Самару спасать население от голода, ознаменовали свое пребывание здесь гомерическими кутежами, разгулами и оргиями.

Память об этих кутежах и оргиях до сих пор еще сохраняется в Самаре».

Лишь в феврале 1899 года уполномоченный Красного Креста и его офицеры взялись за дело. «Цинга их испугала не на шутку»,— отмечали мемуаристы. Осознали всю тяжесть ситуации и в Главном управлении Красного Креста:

«Отряд в начале февраля, когда появилась большая заболеваемость населения цингой, был усилен присылкою туда лиц медицинского персонала: врачей, студентов, сестер милосердия и т. д.».

Но прибывших медиков не хватало даже для минимального укомплектования создававшихся в деревенских избах больничек для цинготных. А управление столовыми Красного Креста, предназначенными для питания ослабленных детей, офицеры зачастую поручали крепким хозяевам — кулакам, которые перераспределяли получаемые продукты в свою пользу.

Просачивавшиеся в печать сообщения о страданиях голодающих, удручающем состоянии пациентов с цингой и постоянно запаздывающей и недостаточной помощи правительства и Красного Креста, без преувеличения, всколыхнули все российское общество.

Развернуть на весь экран
«Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички»
«Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички»

Фото: Getty Images

«Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички»

Фото: Getty Images

«Губернатор это понял и замолчал»
«Газетам,— вспоминал земский деятель и журналист А. С. Панкратов, во время событий бывший еще студентом,— "не дозволялось сгруппировывать под общей рубрикой известия о неурожае и явлениях, происходящих от оного", "воспрещалось печатать какие-либо воззвания в пользу голодающих"… Но в 1899 году волна прорвала плотину запрещений. Робко был поставлен вопрос о частной помощи. Газеты осторожно завели речь, что правительству, мол, трудно, средств у „Красного Креста" мало. Почему бы, в самом деле, не допустить русскую интеллигенцию, нашу отзывчивую учащуюся молодежь в деревню?».

Власти, не забывшие о хождении революционеров-народовольцев в народ, были категорически против. Возражали они и против создания каких-либо новых общественных организаций для помощи голодающим. Но в Самаре губернатор, видя ухудшающуюся день ото дня ситуацию, не смог отказать местным уважаемым гражданам, в числе которых был даже управляющий банком, в создании «Частного кружка» для сбора средств в пользу страждущих.

«„Кружок", вспоминал А. С. Панкратов,— согласились легализовать под условием, чтобы он не печатал ничего о себе. Но комитет кружка собрал 25 тыс. пожертвований и нашел место для своих воззваний в субсидируемых правительством органах: „Котлине" и „С.-Петербургских Ведомостях". Губернатор, увидав воззвания, напомнил об обещании комитета ничего о себе не печатать. А комитет ответил: "Тогда мы отошлем назад все пожертвования жертвователям".

Это был бы грандиозный скандал. Губернатор это понял и замолчал».

Деятельность кружка поддержал граф Л Н. Толстой, передав ему деньги на помощь голодающим. Примеру писателя последовали многие деятели культуры и представители всех слоев российского общества. Собственно, это была своеобразная форма протеста против существующих порядков. А то, что протест удался, как вспоминал А. С. Панкратов, «было понято обществом, как победа над "старым строем"»

Участие в работе частной организации давало возможность молодежи обойти запреты на работу в деревне. Так что у «Частного кружка» появилось немало бескорыстных помощников.

«Пожертвования деньгами и вещами,— писал А. С. Пругавин,— стекались со всех сторон. Один наш самарский частный кружок успел собрать более 270 000 рублей. Независимо от этого, сотни лиц из разных слоев общества явились на места, пораженные голодовкой, явились с горячим желанием помочь народу. Они поселялись в деревнях и селах, наиболее потерпевших от неурожая, устраивали столовые, открывали больнички, ясли, „дома трудолюбия", кормили детей, стариков и старух, лечили больных, ухаживали за ними, раздавали неимущим белье, платье, обувь, ситец, холст, помогали выкупать вещи, заложенные бедняками, выдавали деньги погорельцам, покупали лошадей и коров, давали семена для посевов и т. д.».

Только в Самарской губернии насчитывалось около 30 тыс. больных цингой.

Не меньше больных было и в каждой из остальных пораженных голодом губерний. К цинге местами добавился тиф. Но медики и волонтеры работали не покладая рук. Окончательно помог справиться с голодом и болезными хороший урожай 1899 года. И, когда пришло время подводить итоги, представители власти и Красного Креста утверждали, что сделали для голодающих гораздо больше общественников. Те, кто вносил пожертвования или сам бескорыстно участвовал в помощи, с ними не спорили. Активные общественники получили опыт, который немногим позже пригодился при создании новых политических организаций.

Разницу в отношении к ним власти и общественников осознали крестьяне, которые, судя по воспоминаниям, провожали студентов и барышень со слезами на глазах. И когда антиправительственные силы подтачивали, а затем сокрушили самодержавный строй, крестьянам явно было неохота думать о сохранении власти этих скотов.

Обельные крестьяне Олонецкой губернии.
https://vk.com/@puwhiine_perti...i-gubernii


В дореволюционной России существовали небольшие привилегированные группы крестьян, которых называли обельные вотчинники, обельные крестьяне или белопашцы. Они жили только в двух губерниях, Костромской и Олонецкой. В Костромской губернии жили белопашцы – потомки крестьянина Ивана Сусанина, по преданию, спасшего жизнь царя Михаила Федоровича в 1613 году. Остальные семь групп обельных вотчинников и крестьян жили в Олонецкой губернии.

Круковский М.А. "Обеленные" (освобожденные от податей и повинностей) крестьяне. Заонежье, Село Толвуя (Петрозаводский уезд). 1899 г.
Круковский М.А. "Обеленные" (освобожденные от податей и повинностей) крестьяне. Заонежье, Село Толвуя (Петрозаводский уезд). 1899 г.
Итак, 19 мая 1601 года царь Борис Годунов и его сын царевич Федор Борисович пожаловали «лопянина» (то есть саама) из деревни Ялгубы Никольского Шуйского погоста Новгородского уезда Григория Меркульева с племянником Кузьмой Федоровым «за службы их» обельной грамотой – находившаяся у них в пользовании обжа земли «на Ялгубе» была передана им в собственность, которой они могли «владеть безданно» и «податей никаких с нее не платить».

Борис Годунов наблюдает за учением сына-географа (Фёдора). Н. Некрасов, XIX в.
Борис Годунов наблюдает за учением сына-географа (Фёдора). Н. Некрасов, XIX в.
По преданию, Г. Меркульев и его родственники получили жалованную обельную грамоту за то, что вылечили Бориса Годунова от ран на ногах, которые они зализали языком. Но в грамоте говорится только о пожаловании «за службы их».

Борис Фёдорович Годунов. Изображение из Царского титулярника.
Борис Фёдорович Годунов. Изображение из Царского титулярника.
Петрозаводский финноугровед А. П. Баранцев, изучавший старинный сборник заговоров, составленный частично на русском языке, а частично кириллицей, но на ливвиковском диалекте карельского языка во второй четверти XVII века и хранящийся сейчас в Библиотеке РАН в С.-Петербурге, связал его авторство с Г. Меркульевым и К. Федоровым. А. П. Баранцев убедительно доказывает, что они были не «лоплянами» (саамами), а карелами-людиками, хотя и не исключает, что среди их предков «были и лопари». Любопытны приведенные в статье А. П. Баранцева воспоминания старожилов села Ялгуба о том, что это село на протяжении веков славилось проживавшими там народными лекарями.

Тут нужно отметить, что лечение среди лопарей было несколько своеобразным. Например кастраця оленей производилась зубами лопарских женщин Так как это способствовало скорейшему заживлению ран.

0:55
Вероятно, после свержения династии Годуновых эти льготы были отменены, поскольку в 1608 году «лопянин Гришка Меркульев» обратился с челобитной к царю Василию Шуйскому о том, что он с племянником платят за свою обжу подати, и поэтому им «прокормиться нечем». Кроме того, рядом с их обжой находилась деревня Ананьинская (другое название Минино), в которой проживали два племянника Г. Меркульева и владели четвертью выти обрабатываемой («живущей») и половиной выти заброшенной («в пусте») земли, которую челобитчик тоже просил «обелить», то есть освободить от налогов и повинностей. Царь Василий Шуйский пошел навстречу этим просьбам и 20 февраля 1608 года пожаловал «лопянина Григория Меркульева с детьми и племянники» одной обжой земли и деревней Ананьинской (Минино) Ялгубской волости, «а в ней четверть выти, да пустого полвыти» на условиях грамоты 1601 года.

В августе 1785 года академик Н. Я. Озерецковский, совершавший путешествие вдоль побережья Онежского озера, прошел на парусной сойме мимо села Ялгуба. В описании своего путешествия он, не избежав неточностей, упоминает о ялгубских обельных крестьянах: «…лежит село Ялгубское, в котором живут крестьяне экономические, государственные и обельные или освобожденные от всякой подати. На сию льготу они имеют жалованную грамоту от царя Василья Иоанновича за верную службу лоплянина Григорья Меркуриева, которому дана была оная грамота. Но в чем состояла его верная служба, в грамоте не означено, а потомки оного лоплянина, по преданиям предков своих и поныне рассказывают, будто бы прародитель их Григорий Меркуриев зализал больную ногу оному государю и за сие излечение получил как для себя, так и для своего потомства объявленную милость».

Озерецковский, Николай Яковлевич — русский учёный-энциклопедист, естествоиспытатель, член Петербургской Академии наук (1782) и Российской академии (1783)
Озерецковский, Николай Яковлевич — русский учёный-энциклопедист, естествоиспытатель, член Петербургской Академии наук (1782) и Российской академии (1783)
Последним из местных крестьян получил обельный статус Иван Рябоев, открывший источник целебной воды в окрестностях Кончезерского железоделательного и медеплавильного завода. Житель деревни Виданы Шуйского погоста карел Иван Рябоев (Ребоев) был молотовым работником из приписных крестьян на Кончезерском заводе. Однажды зимой 1714 года он был послан для перевозки железной руды с Равболота на Кончезерский завод. Обстоятельства открытия им источника описаны в его челобитной, поданной на имя Петра I: «В прошлом 1714 году, при бытности господина полковника и коменданта Вилима Ивановича Геннина, был я, нижайший, по приказу господина плавильщика Мартина Циммермана за у рядом в зимнее время над рудными возчиками у железной руды на Рав-болоте, и то того я, нижайший, скорбел многие годы сердечною болезнию: а из которых мест с оного болота крестьяне руду возили, а я, нижайший, за оною болезнью чуть жив волочился, и пришед к колодецу, и стал пить воду, и почал Богу молиться, чтоб Бог с оной воды дал исцеление, и я, нижайший раб твой, из оного колодезя ради своей болезни по три дня воды пил, и после трех дней стало быть легче; и от того стал здоров и поныне ничем не болезную; и в то время я, нижайший, про вышепоименованную воду обвестил на заводах медных господину плавильщику Мартину Михайловичу, и по тому моему доношению ведомо учинилось господину артиллерии полковнику и коменданту Вилиму Ивановичу Геннину, и, пропустя время, оную воду в лекарство покладали, и в лекарстве стало ладно; также в Петербург и на Олонецкую верфь оную воду возили, в везде в лекарство надобна».

Поморцев Борис Николаевич (род. 1932) Иван Ребоев у открытого им источника. Рисунок из Музея истории Марциальных вод.
Поморцев Борис Николаевич (род. 1932) Иван Ребоев у открытого им источника. Рисунок из Музея истории Марциальных вод.
Неизвестный автор Портрет Виллима де Геннина. Гравюра XIX века.
Неизвестный автор Портрет Виллима де Геннина. Гравюра XIX века.
Действительно, получив от В. И. Геннина донесение об открытии в Олонецком уезде целебных источников, Петр I приказал исследовать свойства этой воды своим придворным медикам и, получив от них благоприятные отзывы, решил сам посетить этот курорт, получивший название Марциальные воды. Всего Петр I побывал на Марциальных водах четыре раза (в 1719, 1720, 1722 и 1724 годах), проведя там в общей сложности около 80 дней. Кроме царя на Марциальных водах в разное время отдыхали А. Д. Меншиков, Ф. М. Апраксин, жена царя Екатерина Алексеевна (будущая императрица Екатерина I), царица Прасковья Федоровна (вдова сводного брата Петра I царя Ивана) и другие родственники и сподвижники царя Петра. Во время второго приезда Петра I на Марциальных водах в марте 1720 года И. Рябоев подал царю челобитную, в которой описал открытие им целебного источника и, обращаясь к царю, попросил «за прииск оной воды мне, нижайшему,

Голенищев Иван Григорьевич Схема курорта при Петре I.
Голенищев Иван Григорьевич Схема курорта при Петре I.
После крестьянской реформы 1861 года дарованные обельным крестьянам привилегии продолжали действовать. Их земельные угодья и недвижимое имущество были освобождены от налогов и не подлежали оценке. В утвержденных в 1893 году правилах оценки недвижимых имуществ для обложения земскими сборами было указано, что земли, угодья и другие недвижимые имущества обельных крестьян Олонецкой губернии этой оценке не подлежат. Это положение действовало и в начале ХХ века.

Однако те льготы и привилегии, которыми на протяжении нескольких веков пользовались обельные крестьяне Олонецкой губернии, не принесли им процветания и богатства. Они стойко держались за свои земельные угодья, хотя и не стремились их расширить, не переходили в другие сословия, чтобы не терять своих привилегий и занимались традиционными для севера крестьянскими занятиями («землепашеством, рыбными, птичьими и звериными ловлями»). В результате к середине XIX века хозяйство обельных крестьян Петрозаводского уезда считалось «весьма бедным», а сами они «по отзывам местного начальства и соседей» были «беспечны, ленивы и нерадивы». Земский исправник Петрозаводского уезда писал в середине XIX века, что среди обельных крестьян зажиточных было 9 семейств, «посредственных» – 8, бедных – 48.

Итак, по удивительному стечению обстоятельств судьбы двух карельских крестьян Обонежья Г. Меркульева и И. Рябоева оказались переплетены с судьбами правящих монархов России. В 1601 году крестьянин Г. Меркульев вылечил от тяжелой болезни царя Бориса Годунова, а в 1714 году приписной крестьянин Иван Рябоев открыл целебный источник, на месте которого был создан первый в России курорт «Марциальные воды». За свою заботу о здоровье коронованных особ оба крестьянина получили высокие награды – освобождение от налогов и повинностей и стали обельными крестьянами. В последующие годы Г. Меркульев, И. Рябоев и их потомки постоянно отстаивали свои привилегии. Показательно, что в этой борьбе высшая власть и лично цари были на стороне обельных крестьян и их потомков, подтверждая и сохраняя их привилегии.

Вероятно, этими шагами самодержавная власть демонстративно показывала свою заботу о верноподданных из среды простого народа. Для Бориса Годунова, Василия Шуйского и Михаила Федоровича, которые не получали власть по наследству, а были избраны, это была возможность показать свою заботу о простом народе на примере простых крестьян Обонежья и таким образом создать иллюзию и самоиллюзию единения с народом. Поскольку допетровская Русь во всем следовала традиции, обельные грамоты Г. Меркульеву и его наследникам подтверждались всеми преемниками Михаила Федоровича. Таким образом, в XVII веке подтверждение обельных грамот происходило в силу того, что идея единения царя с народом подкреплялась идеей сохранения заведенных после Смуты порядков.

Интересно, что Петр I, известный своим негативным отношением к порядкам допетровской Руси, не только не прекратил практику подтверждения обельных грамот, выданных его предшественниками (известно, что в 1719 году он подтвердил обельную грамоту, выданную в 1647 году заонежскому крестьянину Василию Сидорову царем Алексеем Михайловичем), но и сам выдал И. Рябоеву в 1720 году последнюю обельную грамоту. Вероятно, отношение Петра к этим грамотам было обусловлено его демократизмом, проистекавшим от убеждения в том, что ценность подданных определяется не их знатностью, а их заслугами перед Отечеством.

Буторов Константин Леонидович (1922-1997), Ефремов Иван Александрович (1918-1978) Петр I на Кончезерском заводе.
Буторов Константин Леонидович (1922-1997), Ефремов Иван Александрович (1918-1978) Петр I на Кончезерском заводе.
После смерти Петра I законотворчество в отношении обельных крестьян было прервано до 1761 года, затем появилась серия указов, подтверждавших привилегии обельных крестьян. Из всех монархов XIX века наибольший интерес к законодательному регулированию статуса обельных крестьян проявил Николай I. Этот правитель особое внимание уделял популяризации единения царя с народом на примере событий Смутного времени. В конце 1836 года в С.-Петербурге состоялась премьера оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»). В 1835 году центральная площадь Костромы была названа Сусанинской, в 1851 году там был установлен памятник Ивану Сусанину по проекту академика В. И. Демут-Малиновского. В этом контексте вполне органичным было издание указа 1837 года о подтверждении льгот обельным крестьянам и включение соответствующих разделов в «Свод законов Российской империи».

Памятник царю Михаилу Фёдоровичу и крестьянину Ивану Сусанину. На Сусанинской площади города Костромы. Обратите внимание на несоразмерность фигур царя и крестьянина, а так же на то, что Сусанин стоит в коленопреклонённой позе.
Памятник царю Михаилу Фёдоровичу и крестьянину Ивану Сусанину. На Сусанинской площади города Костромы. Обратите внимание на несоразмерность фигур царя и крестьянина, а так же на то, что Сусанин стоит в коленопреклонённой позе.
Культ Ивана Сусанина, существовавший при Николае I, был одним из проявлений «теории официальной народности» – официальной идеологии николаевского царствования. На примере И. Сусанина и других обельных крестьян преданность царю конкретного крестьянина выдавалась за преданность всего простого народа и должна была стать для него своего рода моделью поведения.

Барельеф на постаменте памятника царю Михаилу Фёдоровичу и крестьянину Ивану Сусанину в Костроме. Фото В. Н. Кларка (1908). На барельефе поляки убивают И. Сусанина.
Барельеф на постаменте памятника царю Михаилу Фёдоровичу и крестьянину Ивану Сусанину в Костроме. Фото В. Н. Кларка (1908). На барельефе поляки убивают И. Сусанина.
Добавим, что Г. Меркульев и И. Рябоев были отмечены не за какие-то подвиги самопожертвования, а за заботу о царском здоровье, что считалось, вероятно, не менее значимым, чем государственные, военные или иные заслуги.

К середине XIX века обельных крестьян уже можно было считать реликтом допетровской Руси. У них развились иллюзия вседозволенности, склонность к иждивенчеству и сутяжничеству. Наличие особого социального статуса привело к росту численности обельных крестьян, но тормозило их социальное и хозяйственное развитие. Боязнь лишиться своих привилегий заставляла обельных крестьян отказываться от возможностей социальной мобильности. Их социальная активность ограничивалась отстаиванием своих групповых интересов через подачу прошений и ходатайств. С другой стороны, освобождение от налогов и повинностей порождало инертность в хозяйственной деятельности и, вероятно, безразличие к получению образования. Деградация обельных крестьян к середине ХIХ века была проявлением упадка самодержавной власти в целом.

УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ ПЕТРОЗАВОДСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА

© Пашков А. М., 2015

Май, № 3. Т. 1 Исторические науки и археология 2015

АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ ПАШКОВ

доктор исторических наук, профессор кафедры отечественной истории Института истории, политических и социальных наук, Петрозаводский государственный университет (Петрозаводск, Российская Федерация)

pashkov@psu.karelia.ru

Чёлмужские «бояре». К 400-летию династии дома Романовых (1613—2013 гг.)
Vkontakte@kizhi
Жалованная грамота царя Михаила Феодоровича чёлмужским обельным крестьянам Глездуновым. 1617 года 20 февраля. При грамоте — большая государственная печать красного воска на красном шелковом шнуре. (Из фондов Национального музея РК.)Церковь в ЧёлмужахЦерковь в ЧёлмужахИнокиня МарфаМихаил РомановВид на Чёлмужи сегодняГравюра из книги «Триста лет царствования Дома Романовых (1613—1913)», С-Пб, 1912 г. стр. 4.
2013 год — год 400-летнего юбилея воцарения на русский престол династии Романовых и возрождения Российской государственности. На долгие годы отзвуки «смутного времени» отразились на судьбах отдельных крестьянских семей Заонежья, стоявшего у истоков зарождения исторических событий. Вовлечение в политические дела, происходившие в Москве, местных жителей было связано с заточением матери будущего царя Михаила Романова (1613–1645 гг.) в древнем селении Толвуя.
https://kizhi.karelia.ru/info/.../2821.html



Категория обельных крестьян была ликвидирована после революционных событий 1917 года. В древности белой землёй называлась земля безоброчная, за которую владелец не платил оброк в казну, которая была его собственностью.

Обельные крестьяне и вотчинники Олонецкой губернии служили живыми историческими памятниками признательности русских царей к своим подданным за их заслуги. К 1892 году у обельных вотчинников Ключарёвых числилось 19 мужчин и 29 женщин; всего — 48 душ. Проживали они в деревне Исаковская Повенецкого уезда в 11 домах. Владели усадебной, пахотной, сенокосной землёй, лесом, землёй под дорогами, под озёрами, реками, ручьями и заливами, под моховым болотом.

До 1861 года в крепостной зависимости было 80 душ обоего пола.

В 1892 г., по сведениям полиции, обельных крестьян и вотчинников числилось всего 1164 души обоего пола, проживающих в уездах: Петрозаводском — 407 мужчин, 431 женщина; Повенецком — 19, 29; Вытегорском — 138, 137. Итого: 564, 500.

Общественное управление обельных крестьян было вверено одним лишь сельским старостам. В Петрозаводском уезде обельные утверждались полицией. Здесь они освобождались от военной службы и от всех денежных и натуральных повинностей.

Обеленной земли первоначально при малом количестве населения было вполне достаточно, и экономическое положение обельных могло возбуждать зависть в соседях. Но в конце XVII столетия отмечалось, что заонежские обельные «… хотя и не платят никаких податей, но находятся в крайней бедности. Будучи долгое время освобождёнными от всяких повинностей, привыкли к лени, к водке и не умеют серьёзно работать».

Главными причинами обеднения обельных явилась постепенная утрата ими своих льгот, что привело со временем к подчинению податному обложению, сравнявшему их с остальной крестьянской массой. Недостаток пожалованной земли при размножении потомства, продажа или заложение без возврата земли предками заставляли их хлопотать об упрочении земельного положения. Права обельных регулярно подтверждались законами в Полном Собрании Законов Российской Империи до 1837 года.

Парадоксально то, что чёлмужские крестьяне называли себя «боярами», потомками настоящих бояр в связи с упоминанием в 1375 году о чёлмужском боярине Григории Семёновиче, новгородском посаднике.

Проживающие в Чёлмуже Петровского погоста потомки священника Ключарёва в отличие от других имели обширные владения. Жили они в одном селении с государственными крестьянами, которые им завидовали и старались навредить: травлей покосов, кражей сена, ломали изгороди… Обельные вотчинники боялись жаловаться из боязни мести. Прежде у вотчинников Ключарёвых доходной статьёй считался лес, но он был давно вырублен. Скота было мало: имели по одной — две коровы. Хлеб рос плохо без внесения удобрения, на приобретение которого не хватало средств. Большинство вотчинников обеднели. Замечается среди них пьянство, леность и небрежность. Устье реки отдавалось в аренду рыбопромышленникам, которые заколами и сетями заграждали доступ рыбы в реку, отчего вотчинники лишились прежнего хорошего дохода. Известно, что чёлмужские сиги отличались необыкновенным вкусом, их подавали к царскому столу, отправляли в Англию и во Францию.

В 1894 году подтвердилось бедственное состояние обельных: «… живут очень бедно, хозяйство у них запущено». В Чёлмуже дома убогие, и вся деревня производит впечатление убогости.

У Ключарёвых сохранились древние портреты инокини Марфы Ивановны и Царя Михаила Фёдоровича. Портреты были приобретены для Олонецкого естественно-промышленного и этнографического музея в Петрозаводске.

В церкви Чёлмужского погоста сохранилась «… узкая и длинная (½ х 1½ аршин) икона с двумя рядами священных изображений: вверху двунадесятых праздников, а внизу Спасителя — сидящего на престоле, Божией матери, Иоанна Предтечи, Святого апостола Петра и Павла и других святых. Икона пожертвована Царём Михаилом Феодоровичем, и об этом свидетельствует внизу её следующая надпись: „сiя Богоспасительная святая икона пожалована от Великого Князя Михаила Феодоровича, Всея Россiи, въ лето 7122 марта 8 дня, Обонежской пятины Толвуйскому священноiерею Гермолаю Герасимову дворцовому ключарю владети въ родъ ихъ“. Икона без ризы, письмо её древнее».

Имея со стороны царской власти такое расположение, семейство вотчинников Ключарёвых использовало силу своей жалованной грамоты на протяжении многих лет. И при особом случае, когда старцы Палеостровского монастыря завладели некоторыми угодьями Ключарёвых, внук Ганка Ключарёв бил челом Великому Государю Петру Первому. Указом Петра в 1696 году было и впредь «…повелено владеть Ганке Ключарёву со сродники угодьями, пожалованными им царём Михаилом Феодоровичем».

На жалованной грамоте Сидоровых сохранилась более поздняя царская надпись: «Подтверждаю сiе Пётръ. Сiе подтверждение учинено на Петровских заводахъ февраля въ 28 день 1719 году».

Таким образом, доблестные услуги предков заонежан, проявленные самоотверженно и бескорыстно, не за страх, а за совесть в трудные для России времена разрухи и лихолетья, были по достоинству оценены царской властью.

Но, к сожалению, даже в начале XX столетия признавалось, что эта мало исследованная страница истории о заточении родоначальницы династии Романовых в Заонежье была известна лишь немногим местным жителям и тем, кто специально занимался отечественной историей. Тем не менее, такое знаменательное событие должно стать общим достоянием.

Судьба заонежских обельных крестьян с начала XVII века является исторической памятью, связанной именно с этим периодом истории.

С этой целью, к предстоящему 300-летнему юбилею Царствующего Дома Романовых летом 1910 года Олонецкий Статистический Комитет в составе председателя — Олонецкого губернатора Н. В. Протасьева, любителя родной старины; секретаря Комитета И. И. Благовещенского, И. Г. Лазука и Н. С. Шайжина были командированы в Заонежье для выявления сведений о сохранившихся памятниках старины XVII в. и более раннего времени, а также объектов, связанных с именем инокини Марфы Ивановны.

В конце 1912 года состоялся доклад губернской управы о подготовке к знаменательному событию. Губернское собрание постановило:

Построить в г. Петрозаводске особое здание — «Дом Романовых», в котором поместить существующий историко-этнографический и церковно — археологический музей и будущий земский кустарный музей. Для здания место планировалось отвести в центре города. План и фасад здания в соответствии с его идеей и предназначением разработать предполагалось обществом архитекторов.
На изготовление адреса ассигносовать — 500 рублей.
Приобрести до 800 экземпляров брошюр Н. С. Шайжина «Заонежская заточница Царица Марфа» — для рассылки по народным библиотекам.
Организовать чтения для учащихся и народа с целью разъяснения смысла торжества и заслуг перед Россией Дома Романовых.
На чтениях предусмотреть раздачу народу и в школах брошюр, листков и портретов.
Ходатайствовать перед Императорской археологической комиссией о командировании в село Чёлмужи архитектора для надзора за перестройкой Чёлмужского храма.
Для поднесения адреса была избрана депутация в количестве 10 лиц. Изготовление обложки для адресата предлагалось сделать из карельской берёзы с инкрустацией в древнерусском стиле.

В «Журнале…» упоминалось о том, что ещё в 1909 году Олонецкое губернское земство сдало на устройство памятника в Костроме 1000 рублей.

На месте заточения инокини Марфы в селе Толвуе предлагалось устроить молитвенный дом, богадельню для призрения сирых и убогих или соорудить часовню. Местом для постройки богадельни могло бы стать и древнее село Чёлмужи, рядом с церковью Богоявления, построенной 305 лет тому назад и сохранившейся от времени пребывания инокини Марфы в Толвуйском погосте.

Для этой церкви Государь Император Николай Второй пожаловал икону Николая Чудотворца и святого Михаила Малеина работы в Москве с надписью: «икона сiя пожалована Его Величеством Николаем Александровичем в 1912 году».

Годом раньше, в 1911 г., Повенецкое земство в ознаменование 300-летия царствования Дома Романовых, перед реставрацией Чёлмужской церкви известило об этом Государя Императора. Царь ответил: «Благодарю Повенецкое земство за его молитвы и за предпринимаемое имъ доброе дело».

Беспокойство, вызванное уничтожением археологических древностей в процессе ремонтных и реставрационных работ, происходящих без наблюдения со стороны архитектора, на примере церкви в селе Чёлмужи исключалось. Перестройка храма и освящение его в день празднования 300-летия династии Романовых предполагалось произвести под наблюдением архитектора Милеева.







За доблестные заслуги и за верноподданническую любовь, проявленные бесстрашно в тяжёлые времена для России, заонежане на долгие годы обрели внимание и заботу со стороны царствующей династии Романовых. В данном случае жизнь словно подтвердила известные слова: «За Богом молитва, а за Царём служба не пропадёт».

Предки заонежан внесли свою лепту в исторические события, находясь у их истоков и обогатив память по истории легендарного Заонежья.

В настоящее время судьба Заонежья с его богатой историей, но со слабо развитой инфраструктурой — отсутствием дорог, электроснабжения, жилья, новых туристических объектов — вызывает тревогу. Перспектива развития Заонежья предусматривает выявление объектов культурно-исторического наследия и их включение в сферу культурно-познавательного туризма.

Данный материал дополняет объем информации об исторических событиях, связанных с возрождением Российской государственности после лихолетья Смутного времени.

При подготовке материала использована литература: Шайжин Н.С. Заонежская заточница Великая Государыня инокиня Марфа Ивановна, в мире боярыня Ксения Ивановна, мать царя Михаила Феодоровича. К 300-летнему юбилею Царственного Дома Романовых. // Петрозаводск. 1912. С. 20. Обельные крестьяне и обельные вотчинники в Олонецкой губернии. // Олонецкий сборник. Вып. 3. Петрозаводск.1894. С.8-9. Благовещенский И.И. Память о предках царствующего Дома Романовых в Заонежье. // Известия Общества Изучения Олонецкой губернии. Петрозаводск. 1913. С.59-60. Журналы Олонецкого губернского земского собрания… С.183. Известия Общества Изучения Олонецкой губернии… С. 61-62. Поэты и цари. // Литературная газета. 2012. 14-20 марта.

Виола ГУЩИНА, ст. н. сотрудник отдела истории и этнографии