🗃️ Немыслима без архивов жизнь

Иван Алексеевич Бунин
10 (22) октября 1870 года, Воронеж – 8 ноября 1953 года, Париж

АРХИВНОЕ ДЕЛО

Этот потешный старичок, по фамилии Фисун, состоял в нашей губернской земской управе архивариусом. Нас, его молодых сослуживцев, всё потешало в нём: и то, что он архивариус, и не только не находит смешным это старомодное слово, а, напротив, понимает его очень высоко, и то, что его зовут Фисуном, и даже то, что ему за восемьдесят лет.

Он был очень мал ростом, круто гнул свою сухую спинку, носил престранный костюм: длинный базарный пиджак из чего-то серого и громадные солдатские сапоги, в прямые и широкие голенища которых выше колен уходили его тонкие, на ходу качавшиеся ножки. Он очень плохо слышал, – «сего Хвисуна хоть под колокол подводи!» – говорили управские сторожа, с хохлацкой насмешливостью поглядывая на его большие и всегда холодные восковые уши; он тряс от старости головой, голос имел могильный, рот впалый, и ничего, кроме великой усталости и тупой тоски, не выражали его выцветшие глаза. Прибавьте к этому ещё и облезлую смушковую шапку, которую Фисун натягивал на голову ниже ушей, боясь, что в них надует и уж совсем лишит его слуха, прибавьте толстые морщины на сапогах, – фигура-то получится и впрямь потешная. Но мало того, – такой потешной наружности и характер соответствовал потешный.

Секретарь, бывший семинарист, недаром называл Фисуна Хароном. Фисун, как я уже сказал, был убеждённейший архивариус. Служить он начал лет с четырнадцати и служил исключительно по архивам. Со стороны ужаснуться можно было: чуть не семьдесят лет просидел человек в этих сводчатых подземельях, чуть не семьдесят лет прошмыгал в их полутёмных ходах и всё подшивал да присургучивал, гробовыми печатями припечатывал ту жизнь, что шла где-то наверху, при свете дня и солнца, а в должный срок нисходила долу, в эту смертную архивную сень, грудами пыльного и уже ни единой живой душе не нужного хлама загромождая полки! Но сам-то Фисун не находил в своей судьбе ровно ничего ужасного. Напротив: он полагал, что ни единое человеческое дело немыслимо без архива.

– А ежели справка понадобится? – говорил он – и твёрдо был уверен, что фраза эта неотразима.

В подземелье, до сводов заваленном докладами и отчётами, сидел в ту пору и я, ближайший сосед Фисуна, библиотекарь управы, тоже, значит, Харон в некотором роде. Но ведь я сидел всего третий год, а не шестьдесят пятый; я получал, ничего не делая, почти тридцать девять рублей и всё был недоволен. А Фисун изнурялся в трудах и заботах с раннего утра до самого вечера, получал тринадцать с полтиной и даже терялся, не зная, куда девать такую уйму золота, – настолько были ограничены его житейские потребности. Два рубля в месяц зарабатывал он при начале своего служебного поприща в архиве опекунского совета, и то благодарил бога, а если и «не чуял ног под собой от радости», достигнув после десятилетней службы в сиротском доме четырёх рублей с копейками, то не чуял вовсе не из корысти: единственно потому, что это был оклад уже не мелкой сошки, а полного господина архивных недр, оклад архивариуса.

В управе он служил чуть не с первого дня её существования. И как служил! Не знаю, когда он просыпался. Но думаю, что не позднее четырёх утра, потому что жил он очень далеко, не в городе, а за городом, в голубой хатке среди оврагов предместья, шаркал своими расчищенными сапогами и переставлял костыль очень медленно и всё-таки являлся в управу ровно в шесть. Бывало, ещё солнце не успеет нагреть тенистых и росных садов, ещё плавно и гордо вихляются по деревянным «пешеходам» грудастые хохлушки с коромыслами через плечо, с махотками молока и кошёлками вишен, ещё пуст базар и по-утреннему чисты, белы улицы, а он, в своём башлыке и болотных сапогах, уже поспешает. Сторожа, которых будил он стуком в дверь управы, не раз выскакивали на подъезд с твёрдым намерением надавать ему в шею; да ведь всё-таки был он не простой человек, не свой брат сторож, а архивариус. Сторожа ругали, стыдили его; но он был упрям – и таки добился, что они смирились, привыкли к его стуку ни свет ни заря.

При таком служебном рвении, можете себе представить, когда он покидал управу! Вот уже кончается долгий летний день, ушли из управы не только столоначальники, но даже самые последние писцы, и гулко раздаются в пустых отделениях свободные голоса сторожей, грохот передвигаемых столов и стульев, а Фисун всё ещё бродит в своих тёмных владениях, в дугу согнув свою худую спину, держа в бледной, обезображенной ревматизмом руке пылающий огарок и заботливо осматривая полки с кипами дел; плавает над городом, в блеске опускающегося солнца, дрожащий бас соборного колокола, призывая инвалидов и старух к вечерне; ложатся тени от крыш и садов, и усаживаются благодушествовать у раскрытых окон пообедавшие и вздремнувшие горожане; а Фисун только ещё голову башлыком закутывает и стучит костылём в пол, распекая своего подчинённого – за то, что тот опять явился сегодня в управу чуть ли не в семь часов, чуть не на целый час позже своего прямого начальства.

– Я бачу, бачу ваше поведэнiе! – глухо кричит он, стоя возле входа в архив, под широкой лестницей, ведущей во второй этаж, и глядит с тоской, злобой и старческой растерянностью.

Да, как это ни смешно, у Фисуна тоже был подчинённый! И этот подчинённый пресерьёзно называл его иногда тираном, и, что всего странней, не без основания: характер у Фисуна был нелёгкий. Все управские старики, кое-что знавшие о личной жизни Фисуна, в один голос утверждали, что он и в семье тиран: что он весь век держит в истинно ежовых рукавицах свою жену, робкую и беззаветно преданную ему старушку, кое-чем торгующую на базаре, что она слова лишнего не смеет пикнуть при нём и всё-таки с самой трогательной заботливостью, до седьмого пота начищает каждое утро его сапоги на пороге своей хаты. Как же мог после этого не бояться Фисуна вышеупомянутый подчинённый его, Луговой? Фисун шамкает, горбится от раздражения всё круче, почти касаясь хвостом пиджака сапожных голенищ, и крепко стучит костылём, а тот хотя и хмурится, да всё-таки молчит, не поднимает глаз. Это был большой и угрюмый хохол, коренастый мужик в люстриновом костюме, долго работавший на почте по части зашивания и штемпелевания посылок и наконец попавший в управу на пост «помощника архивариуса». Он одним щелчком мог пришибить Фисуна, но ведь давно известно, что сила не в самой силе, а в той власти, с которой связана она. А что Фисун облечён был властью, что Фисун чувствовал себя очень строгим начальником и заражал Лугового своим чувством, – в этом не было ни малейшего сомнения. Говоря по совести, дел (и совсем не спешных) было в архиве очень мало. Но Фисун отличался удивительным умением находить их и работал так кропотливо, что работы и забот оказывалось всегда по горло. И он упивался ими, он замучивал Лугового – особливо осенью, перед земскими собраниями, когда в управе шли вечерние занятия, в которых для архива не было ни малейшей надобности и которые тем не менее Фисун «назначал» неукоснительно.

Само собой разумеется, что далеко не всегда, – и, прежде всего, по причине своей глубокой старости, – ощущал он себя носителем власти. Да и умалялась она сторожами, которые часто орали на него, находя, что он вечно мешает им под лестницей, вечно «вертится под ногами». Не всегда, конечно, трепетал перед Фисуном Луговой: были часы, когда нужно было отдохнуть от понесённых трудов и подкрепить силы для дальнейших, когда закуска, чаепитие и курение тютюна почти совсем уравнивали Фисуна с Луговым. Тут, сидя под лестницей за столиком, они беседовали, резали житный хлеб, чистили тарань и заваривали фруктовый чай в жестяном чайнике совсем как простые, одинакового ранга люди. Тут объединяла их ещё и ненависть к сторожам, которые и Лугового не очень-то жаловали, а кроме того – глубокая отчуждённость архива от всех прочих отделений управы: твёрдо держались эти архивные кроты, – и Фисун, конечно, особенно твёрдо, – того убеждения, что низ и верх суть два совершенно разных мира, что во веки веков не расти двум колосьям в уровень, что до скончания времён пребудут большие и малые, власть и подчинение, что напрасно молокососы потешаются над ними... и верой и правдой служили этому убеждению, один – властвуя, а другой – подчиняясь.

Упрямы были они, эти тёмные люди! Знать не хотел Фисун того нового мира, в который попал он, старозаветный человек. И мы, молокососы, не только пожимали плечами, но порой и негодовали: смешон и странен был в нашем мире этот выходец из мира опекунских советов! Конечно, времена были тогда глухие, архиреакционные; но ведь всё-таки были мы земские люди. А наше земство было к тому же не простое: на всю Россию славилось свободолюбием, демократичностью. Я в ту пору тоже находился внизу, но я уже был на пороге, на выходе из своего подземелья, и не куда-нибудь, а в статистику. Я был тоже не велик господин, но я уже был вхож в тот чуждый, заповедный для Фисуна и Лугового мир, где жизнь питалась совсем не теми идеями «времен Очакова и покоренья Крыма», что в архиве, – где со стен председательского кабинета глядели лица украшенных великолепными бакенбардами деятелей «эпохи великих реформ», где в двухсветной зале собрания, перед очами красавца царя-освободителя, во весь рост изображённого стоящим на зеркально-лаковом полу, от самого начала шестидесятых годов и до дней глубокой старости Фисуна смело звучали голоса «последних из стаи славной», где с уст старца Станкевича, могикана этой стаи, раздавалось столько бодрых и красноречивых призывов к «забытым словам», к добру, к правде, к гуманности, «к неуклонному следованию по тернистому пути русской гражданственности». И, повторяю, досадно и смешно было мне, подымавшемуся в этот мир и на обратном пути проходившему под лестницей, глядеть на своих столь архаических сослуживцев! Бывали минуты, когда даже не смеяться мне хотелось, а подойти к Фисуну и Луговому и каким-нибудь одним словом, одним жестом, вроде крепкого рукопожатия, заставить воспрянуть духом и этих людей, дать им почувствовать, как не правы они в своём страхе перед тем миром, что наверху. Но нужно было видеть, какими холодными взглядами провожали меня Фисун и Луговой, когда я, развязно спустившись из этого мира, проходил мимо них в библиотеку! Да впрочем, холодные-то взгляды были бы ещё туда-сюда: беда в том, что дело обстояло ещё хуже. Не одну враждебность ко мне, не одно презрение к моей развязности чувствовал Фисун: нет, несмотря на мой низкий чин, он непременно поднимался с места, когда я проходил мимо, и вытягивал руки по швам, старался разогнуться и получше уставить свои качающиеся ножки, до колен погружённые в прямые и широкие голенища. Ему чудилось сияние вокруг головы того, что спустился в эту тёмную архивную юдоль с горных высот, он знал, что сам председатель почему-то подает мне руку, что я как равный курю и болтаю с секретарем, – и чувствовал, что вместе со мною как бы доходит до него некое веяние оттуда, где обитала та самая власть, у подножья которой столько лет пресмыкался он и чьей ипостасью, хотя и очень малою, сознавал он порой и себя самого.

Так вот и шли рядом две совершенно разных жизни – наша и архивная. Так и стояли мы с этим упрямым и потешным старичком каждый на своём, коснея в своих совершенно разных убеждениях... Как вдруг старичок взял да и умер. Смерть его, как и всякая смерть, конечно, не могла быть потешной, – ведь всё-таки горько плакала старушка на пороге хаты в предместье, нагревая щёткой солдатские сапоги и не желая расставаться с надеждой, что хозяин их поднимется и опять поплетётся в архив, – но что эта смерть была не менее странной, чем и жизнь Фисуна, с этим, надеюсь, согласится всякий. Произошла она, правда, отчасти по нашей вине: мы ведь всё-таки на некоторое время сломили его упрямство, заразили его своей верой в торжество свободы и равенства; да ведь кто же мог знать, что он уж до такой крайней степени окажется робок во втором этаже управы, что он, будучи таким робким и от природы, и в силу давней привычки трепетать перед вторыми этажами, вдруг перейдёт всякие границы свободы и что дело кончится смертью?

Произошла же эта смерть следующим образом.

Служил я первый год, служил второй, третий... а Фисун шестьдесят шестой, шестьдесят седьмой. Время, повторяю, было трудное, – недаром обжора и пьяница, но либеральнейший человек, старший врач губернской земской больницы говорил: «Бывали хуже времена, но не было подлей»; время было тёмное, но ведь уж известно, что «чем ночь темней, тем ярче звёзды», что «самая густая тьма – предрассветная». И мы всё крепче верили в этот «грядущий рассвет». А Фисун по-прежнему твёрдо держался своего – того косного убеждения, что двум колосьям в уровень никогда не расти. Однако буквально каждый год приносил поражение за поражением этому Фоме неверному: с каждым годом всё бодрее звучали голоса и старых земских бойцов, и идущих на смену им. И вот, наконец, чуть не поголовно всеми, ежегодно собиравшимися в ноябре в двухсветной зале нашей управы, овладели знаменитые «весенние мечтания». А когда из-за редеющих зимних облаков выглянуло и само весеннее солнце, когда полетели в поднебесье первые птицы и затрещал кое-где лёд, сковывавший дотоле вольные воды, эти мечтания, прихлынув к сердцам, вылились уже в определённую форму: в форму страстных протестов, пожеланий, требований и самых зажигательных речей! До самых подземелий управы проник горячий весенний свет, и Фисун, хотя и растерялся от этого света, невольно зажмурил свои старые глаза, уже не мог не видеть, не мог отрицать того, что стало зримым, явным и несомненным для всех. Управа в тот ноябрь была подобна вешнему улью: сверху донизу гудела она народом, среди которого было и огромное количество посторонних, начиная с курсисток, студентов, врачей и кончая даже обывателями, и, казалось, уже не стало никакого различия между низом и верхом, между большими и малыми: все, от первых земских магнатов до последнего сторожа, от предводителя дворянства до Лугового, жаждали заключить друг друга в объятия, чтобы уже одним потоком, к одной цели двинуться вперёд. «Свобода! свобода!» – звучало повсюду. И вот на этот-то клич и двинулся, к изумлению всех, даже и сам Фисун: повязался по холодным, восковым ушам свёрнутым красным платком, выполз, горбясь и оседая на ноги, касаясь хвостом пиджака голенищ, из своих подземелий, добрёл до лестницы, во всю ширину крытой красным сукном, – и хотя и очень медленно, но упрямо стал подниматься наверх, к тем огромным зеркалам, туманно-голубым от табачного дыма и отражающим в себе целое море народа, что были по бокам главного входа в двухсветный зал собрания. А поднявшись, смешался с шумными, воедино слитыми в одну массу народными толпами, вольно стал бродить по коридору, по отделениям, по кабинетам – и узрел-таки, наконец, самого Златоуста нашего, самого Станкевича.

И ах, как говорил Станкевич в этот день! Смелое и гордое решение приступом идти на твердыни старого мира уже созрело, – оставалось только уронить в полную чашу ту драгоценную каплю, что переливает влагу через край. И звучно провозгласил предводитель дворянства, председатель собрания, терявшийся за морем голов в туманно-голубом зале, у блистающего золотом, лаком и красками царского портрета, что принадлежит слово Алексею Алексеевичу Станкевичу, и среди благоговейной тишины поднялась из среды сидевших за бесконечно длинным столом могучая и седовласая фигура «льва русской гражданственности». Он и наружностью похож был на льва. Правда, уже согбен годами и думами, лицом очень красен, взором важно-печален и тускл; поднялся медленно, концами дрожащих красных пальцев опёрся на стол, крытый зелёным сукном, заговорил сперва тихо, раздельно... Но какая уверенность звучала в этих тихих, раздельно произносимых словах, какая буйная грива седых кудрей возвышалась над высоким челом, ниспадая на плечи, облечённые в простой чёрный сюртук! А как потом окреп голос оратора, как зазвучал сталью, призывая без страха и сомнения вперёд на борьбу, как поверг этот голос всю залу, вплоть до переполненных хор, сперва в жуткое молчание, а после в неистовый восторг, прорвавшийся бешеными кликами, – того и описать невозможно!

Сам потрясённый своей речью и разбитый усталостью, но торжествующий, засыпанный аплодисментами и цветами с хор, опустился Станкевич на своё место и долго, бледный и важный, как бы ничего не видящий, сидел, откинувшись к спинке кресла. А потом снова приподнялся – и среди почтительно расступающегося земского и иного люда со старческой неспешностью проследовал вон из зала.

Где был в это время Фисун? Но вот в том-то и дело, что Фисун проследовал к той же цели, которая подняла с места Станкевича, ещё ранее. Фисуну, долго стоявшему у входа в зал, за плечами сгрудившейся толпы, ровно ничего не было слышно. И, устав стоять, чувствуя дремоту и некоторую потребность, он медленно, но довольно свободно опять побрёл по коридору. И, дойдя до конца его, постоял в раздумье, сонно глядя на дверь, за которую смели прежде заглядывать только председатель, гласные да высшие чины управы; а затем, ничтоже сумняшеся, взялся за её скобку и, затворившись на крючок, долго-долго пробыл за этой дверью.

Не будь он глух, не завязывай платком ушей, слышал бы он, несчастный, что чья-то рука несколько раз дёргала за скобку и что чей-то недовольный, тоже старческий голос бормотал что-то. Но он был глух, глух и повязан платком! Был он, кроме того, очень неспор в движениях, потребных для приведения своего костюма в порядок. Когда же одолел он всё это и распахнул дверь, то увидел, что перед ним – сам Станкевич! И застыли, замерли два старика друг перед другом, – первый от изумления и негодования, а второй от ужаса.

– Как? – медленно выговорил первый, выкатывая глаза и нагибаясь. – Как? Так это ты, негодяй, сидел там?

– Никак нет, – хотел выговорить второй, тоже выкатывая глаза, – и не мог: и от страха, и от того, конечно, что уж слишком бы не соответствовало это истине.

– Как? Ты осмелился забраться в господскую уборную? – ещё медленнее выговорил первый, наливаясь под своей белоснежной сединой кровью и наступая.

– Никак нет, – бессмысленно пролепетал второй, бледнея, как смерть, и прижимаясь к стене, оседая на свои голенища, на свои отнявшиеся ноги.

– Да ты кто такой? – бешено крикнул первый, затопав в ярости ботинками.

Но второй, выпучив глаза, став похожим на зайца, благодаря хвостикам платка, торчавшим на его макушке, уже и лепетать не мог...

Конец этой трагикомической истории вы знаете: будучи через час после этого доставлен в бессознательном состоянии домой, Фисун слёг в постель, а вскоре и душу богу отдал, в первый и последний раз побывав во втором этаже управы, в первый и последний раз проехавшись на извозчике... Смерть его, равно как и другие некоторые события, последовавшие вслед за «весенними мечтаниями», конечно, не изменили наших идеалов, не угасили нашей веры в грядущее торжество этих идеалов. Но что она отчасти смутила кое-кого из нас, – в том числе и меня, – в этом я не могу не признаться.

Идут дни, годы, а я нет-нет да и вспомню эту смерть. И как уже немало прошло этих дней и годов, то немало и сомнений закралось в мою душу. Я, например, всецело присоединился теперь к тому великому почтению, какое питал покойный Фисун к архивам. Равенство-то равенством, а очень прав он был, что немыслима без архивов жизнь и что надо, надо оберегать их, ибо, если бы их не было, если б не существовало Фисунов, как бы сохранился вот хоть этот листок, на котором пишу я бедную и жалкую повесть Фисуна? А при Фисунах он, конечно, сохранится и, конечно, попадётся кому-нибудь на глаза – и чем позднее, тем лучше: резче ударят тогда в глаза нового человека строки этой старой истории.

Фисун говорил: «А ежели справка понадобится?» Так вот, ежели понадобится справка о нашем времени, пригодится, может быть, и моя справка о нём.

Одесса, 21 июля 1914 года

Жизненный уклад, описанный Ильфом и Петровым в «Двенадцати стульях», отличается от времени гражданской войны, но особенно привлекательным его не назовёшь. В бывшем особняке Воробьянинова расположилась «государственная богадельня», дом собеса, где хозяйничает «голубой воришка» Альхен; ордерами на мебель Воробьянинова и других бывших людей Старгорода распоряжается другой вор – архивариус жилотдела Коробейников.

(Лурье Я.С. В краю непуганых идиотов. Книга об Ильфе и Петрове. (1968-1980 гг.))

-------

"Остапу пришлось пересечь весь город. Коробейников жил на Гусище – окраине Старгорода".
– Окраина, видимо, является типичным местопребыванием городского архивариуса. Его профессия связана архетипическими нитями с царством мёртвых и его стражами, каковые в сказочно-мифологическом мире часто занимают окраинное и пограничное положение.

В повести Гофмана "Золотой горшок" архивариус Линдгорст, он же саламандр и оборотень, "живёт уединённо в своём отдалённом старом доме" [вигилия 2].

В одном рассказе Бунина выведен старик-архивариус земской управы, в котором явственны черты хтоничности и связи с миром мёртвых: он весь свой век провёл в подземелье, "гробовыми печатями" припечатывая жизнь, спускающуюся к нему в "смертную архивную сень", отчуждён от жителей города и враждебен им.

Бунинский архивариус также живёт "очень далеко, не в городе, а за городом, в голубой хатке среди оврагов предместья" [Архивное дело].

Сравним лексический параллелизм голубой хатки и розового домика, где поселяются Остап и его компаньон ниже, в ДС16//6: оба эти жилища, немного странные и "не от мира сего", явно отъединены от общей жизни.

О могильных функциях архивариуса – ср. в повести А. Новикова "Причины происхождения туманностей": "Архив – бумажное кладбище, архивариус же... – вурдалак, питающийся мертвечиной" [Новиков, 45]. Бумажное царство может ассоциироваться с подземным: "флегетоновы волны: бумаги" [Белый, Петербург, 333].

Визит Бендера к Коробейникову и отъём ордеров соответствует тем эпизодам фольклора и эпоса, где герой отправляется в царство мёртвых или нечистой силы и либо отнимает, либо обманом достаёт нужный ему объект (волшебный предмет, секрет, заповедное слово и т.п.). См. также ДС 8//1 (отзвуки иного мира в изображении дома собеса).

Наряду с адресами реквизированной мебели, Коробейников промышляет и иной информацией, напоминая этим профессионального торговца секретами китайца И Пуна в романе Джека Лондона "Сердца трёх". Позже он сообщит Грицацуевой о местонахождении Остапа [ДС 27].

"Он крутнул звонок с выпуклыми буквами "прошу крутить"".
– Металлический литой диск с ручкой посередине и словами ПРОШУ КРУТИТЬ по окружности – известная реалия старого быта.

3. Паперный вспоминает: "Моё детство приходится на двадцатые годы, на время появления романа "Двенадцать стульев“. На двери нашей квартиры был прикреплён звонок. Когда я подрос, я разобрал слово над звонком: "крутить". Подрос ещё больше – заметил, что над звонком ещё одно слово: "прошу". Так по мере роста я осваивал надпись вокруг звонка. А потом я прочитал в романе: придя к архивариусу, Остап "крутнул звонок с выпуклыми буквами "прошу крутить"". Я узнал звонок своего детства" [Благородное лицо – смех, 8]. В одном современном ДС рассказе надпись на звонке гласит: "просьба повернуть". Комментатор помнит такой же, от старых времён оставшийся чугунный диск на двери "чёрного хода" своей коммунальной квартиры [см. ЗТ 13//19 со сноской 11].

Звонок – ещё одна деталь, напоминающая архивариуса Линдгорста: у того на двери висит молоток, прикреплённый к бронзовой маске. Дверные звонки и молотки нередки в литературе, репрезентируя дом и его хозяина. Они часто имеют вид звериной морды (львиной, обезьяньей – Диккенс, Очерки Боза: Наш приход, гл. 7; Рассказы, гл. 1) и хранят в себе остатки прошлой жизни. В "Приключениях Пиноккио" К. Коллоди молоток на двери феи превращается в угря.

Киноактриса Елена Кузьмина рассказывает о поистине адской "коммуналке" в Ленинграде, где ей в юности довелось жить. В дверь её "была вделана морда медного льва; из ощеренной пасти торчал кусок обломанного языка", и в кризисные минуты автору казалось, что лев иронически смотрит на неё, как бы говоря: "Вот так-то!" [О том, что помню, 137, 197].

Зооморфный характер дверных звонков напоминает об избушке бабы-яги, у которой "особенно часто имеют животный вид двери" [Пропп, Исторические корни волшебной сказки, 50].

Не реже встречаются дверные эмблемы антропоморфного вида. Дом неотделим от хозяина (см. ДС 5//22). В "Рождественской песни" Диккенса и у Гофмана колотушка буквально превращается в человеческое лицо. В других местах у Диккенса дверной молоток очеловечивается фигурально. Он, говорит автор, имеет свою физиономию, безошибочно отражающую характер владельца [Очерки Боза: Наш приход, гл. 7]. Ручка звонка – как бы "нос" дома: в "Нашем общем друге" один из персонажей "сердито дёргал дом за нос, пока в дверном проёме не появился человеческий нос" [II.5].

Хотя звонок Коробейникова имеет вид простого диска, он обращается к посетителю с речью; вообще в его родстве с двусмысленными, издевающимися над "входящим" лиминальными символами сомневаться не приходится. Он стоит в ряду демонических и оживающих предметов наравне с агрессивными дверными приборами [см. ДС 8//1].

"Остап увидел перед собою маленького старичка – чистюлю с необыкновенно гибкой спиной... Спина старика долго извивалась... Старик задрожал и вытянул вперёд хилую свою лапку...".
– Ср. сходный портрет архивариуса у Бунина: "Этот потешный старичок... был очень мал ростом, круто гнул свою сухую спинку...". И далее: "...в дугу согнув свою худую спину...", "...старался разогнуться и получше уставить свои качающиеся ножки... и т.п. [Архивное дело].

В "Лафертовской маковнице" А. Погорельского инфернальный кот-оборотень "с приятностью выгибает круглую свою спинку" (ср. в ДС "хилую свою лапку", с тем же порядком слов и уменьшительным суффиксом). Гибкость спины, бесхребетность – один из признаков чёрта в фольклоре ("У нечистой силы спины нет"[1]).
Григорий Распутин не зря характеризуется своими ненавистниками как "бесхребетная зеленоглазая гадина" [Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути, 174]; зелёный – один из цветов дьявола [см. ДС 5//5].

"Старик с сомнением посмотрел на зелёные доспехи молодого Воробьянинова...".
– Ироническое "доспехи" в смысле "неказистая, жалкая одежда" – метафора далеко не новая, ср. уже у Гоголя: "Фетинья... утащила эти мокрые доспехи" [Мёртвые души]. Мы находим её также у В. Набокова: "...то были крахмальные доспехи довольно низкого качества..." [Король, дама, валет (1928), гл. 1] и у В. Аксёнова: "Мои доспехи [от дождя] не поржавеют, только чище будут" [Пора, мой друг, пора; ч. 2, гл. 2; герой осматривает свою неважную одежду]. "Зелёные доспехи" Остапа, однако, следует считать остротой второго порядка, где к уже известной метафоре "одежда = доспехи" добавлена цитата и игра слов: "рыцарь в зелёных доспехах" (armure verte) фигурирует в "Задиге" Вольтера [гл. 19], а "рыцарь зелёных лат" – в весьма популярной в предреволюционные годы "Принцессе Грёзе" Э. Ростана (перевод Т. Щепкиной-Куперник; сюжет драмы выложен мозаикой над фасадом московского "Метрополя").

"Это почему ж так много? Овёс нынче дорог?".
– Намёк на жалобы извозчиков на дороговизну овса [см. ЗТ 8//46; ЗТ 13//23].

"Вся мебель! У кого когда взято, кому когда выдано".
– После революции реквизированная мебель распределялась по советским учреждениям, делая их обстановку довольно пёстрой [см. ЗТ 1//19].

"...Вам памятник нужно нерукотворный воздвигнуть".
– Цитата из Пушкина. Что кому-то надо "памятник поставить" – ходячая похвала. Ср. у Чехова: "Это замечательный человек... Когда он умрёт, ему непременно монумент поставят" [Осколки московской жизни, Полн. собр. соч. в 20 томах, т. 2: 357]. Комически переиначено у Эрдмана: "А если тебе, [Павел], за такое геройство каменный памятник высекут?" [Мандат, 48 (д. 2, явл. 13)]. Выражение "поставить кому-то памятник при жизни" дважды встречается в сочинениях В.И. Ленина [Полн. собр. соч., справочный т. 2].

"Чучело медвежье с блюдом – во второй район милиции".
– Чучело медведя с металлическим или деревянным блюдом – украшение 1890-х-1900-х гг., которое можно было встретить в богатом доме у входа на парадную лестницу [Бабель, Ги де Мопассан; Бунин, Антигона], в магазине: "Над колониальными товарами высилось чучело сибирского медведя с Ирбитской ярмарки" [Крымов, Сидорово ученье, 267] или в шикарном доме терпимости, как его описывает А.И. Куприн: "В передней – чучело медведя, держащее в протянутых лапах деревянное блюдо для визитных карточек" [Яма]. В советское время этот реликт старого быта вызывал насмешки: "[На кинофабрике] нас встречает нелепый медведь, чья вытянутая лапа служит пепельницей. И медведь, и неуклюжая мебель говорят о плохом вкусе бывшего владельца, о вкусе купца первой гильдии" [С. Гехт, Путь в Дамаск, Ог 08.07.28]. "Крокодил", критикуя частников, не желающих снижать цены [см. ДС 23//4], публикует карикатуру, где медведь выступает как заведомо неходовой товар: на блюде надпись: "Цена снижена", покупатели говорят: "Ну, нам медведя пока не надо" [Продукт первой необходимости, Кр 16.1927]. "В такой-то район" означало "в районное отделение милиции" (говорилось "[хулигана] повели в район").

"...Согласно циркулярного письма Наркомпроса...".
– "Раньше "согласно" плюс форма родительного падежа характеризовала канцелярскую речь невысокого ранга канцелярских чинов (например, военных писарей)" [Селищев, Язык революционной эпохи]. Форма эта перешла в советский burocratese (бюрократический язык). Употребляется в ДС/ЗТ не раз: "Согласно кондиций" [ЗТ 15], "Согласно законов гостеприимства" [ЗТ 28].

"Помню, игрывал я в гостиной на ковре хоросан, глядя на гобелен "Пастушка"... Хорошее было время, золотое детство!..".
– Перекличка (или случайное сходство?) с "Петербургом" А. Белого: "Да, вот тут он играл, тут подолгу он сиживал – на этом вот кресле... и всё так же, как прежде, висела копия с картины Давида..." [гл. 5: У столика].

"...Пишите, борец за идею".
– Выражение встречается в "Братьях Карамазовых", причём тоже в ироническом смысле: "Я знал одного "борца за идею"..." [ч. 2, кн. 6, III д, из бесед Зосимы]; более ранний его след теряется. О его ироническом узусе в раннесоветскую эпоху говорит цитата из "Хулио Хуренито" И. Эренбурга, где в Москве 1920-х гг. большевистский функционер, "добродушный толстяк", заказывает художникам "портреты: свой – одинокий (борец за идею), с женой (тоже борец)... жены борца и себя в семейном кругу (отдых борца)" [гл. 30].

" – Какие деньги? – сказал Остап... – Вы, кажется, спросили про какие-то деньги?".
– Характерный интонационный рисунок, возможно, из стилизованной речи одесской босяцкой аристократии. Ср. у С. Юшкевича: "– Какая пуговица? – удивился Леон Дрей. – Вы, кажется, сказали – пуговица? Или мне, может быть, послышалось? " [Леон Дрей, 531].

"Своими руками отдал ореховый гостиный гарнитур!.. Одному гобелену "Пастушка" цены нет! Ручная работа!..".
– Продавцы и покупатели забывают о призрачности торгуемой мебели, о том, что она, собственно говоря, существует только на бумаге, что речь идёт о "тенях" гарнитуров и гобеленов. Соавторы, как обычно, находят способ спроецировать советский элемент – распределение мебели по ордерам – на мотивы классической литературы, в данном случае гоголевские. Для Коробейникова ордера эти имеют всю ценность и реальность подлинных предметов, и он говорит о них с тем же жаром, с каким Собакевич расхваливает умерших крестьян и мастеровых: "Другой мошенник продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядрёный орех, все на отбор... Вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей не делал, как только рессорные... Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме" [Гоголь, Мёртвые души] и т.д.

Впрочем, случай Коробейникова несколько особый; его отношение к ордерам, помимо психологической мотивировки, может иметь и архетипическую, издавна связываемую с его профессией. Если, как говорилось [см. выше, примечания 6-8], архивариус – персонаж загробного мира, то понятно, что "тени" мебели для него более непосредственная реальность, чем сама мебель. В этом смысле Коробейников стоит в том же ряду, что и гробовщик Безенчук с его иерархией смертей; гробовщик — персонаж, чей мир представляет собой как бы негатив по отношению к нормальному миру: мёртвые для него "живут", на них переносится ряд атрибутов живых людей (ср. замечание пушкинского гробовщика о том, что "мёртвый без гроба не живёт" и т.п.).

"...К живейшему удовольствию архивариуса, посетитель оказался родным братом бывшего предводителя...".
– Визит отца Фёдора вслед за посещением Бендера – вариация того же мотива, что и в ЗТ 1, где в кабинет председателя исполкома один вслед за другим являются три сына лейтенанта Шмидта. О литературных параллелях "встречи двух братьев" см. ЗТ 1//27. Сходство по другой линии обнаруживается с "Голубым карбункулом" Конан Дойла – рассказом одного с ДС сюжетного типа. Выясняя маршрут рождественского гуся, в зобу которого был найден драгоценный камень, Шерлок Холмс хитростью выведывает у торговца битой птицей в Ковент-Гардене адреса его поставщика и покупателя; как и в ДС, нужная информация отыскивается в товарных книгах. Когда сразу вслед за Холмсом к торговцу с такими же расспросами является другой искатель камня, тот его грубо гонит вон: "Надоели вы мне с вашими гусями!" (Коробейников, напротив, беззлобно удивляется: "И чего это их на воробьяниновскую мебель потянуло?").

"Он разделся, невнимательно помолился Богу, лёг в узенькую девичью постельку и озабоченно заснул".
– Ср. сходные уменьшительные формы применительно к дельцу, чем-то сходному с Коробейниковым: ""Страховой старичок" Гешка Рабинович... жил на Невском в крошечной девической квартирке" [Мандельштам, Египетская марка, гл. 6]. – Очеркист упоминает о "девической кровати" в квартире литературоведа М.О. Гершензона [Вл. Лидин, Россия 05 (14).1925].

-------
Примечание к комментариям.
[1]
Из записей разговоров с художником В.А. Фаворским: "Очень сложные черти. Линии, головы, хвосты. Ведь и русская пословица говорит, что "у нечистой силы спины нет"" [В.А. Фаворский, Воспоминания современников. Письма художника. Стенограммы выступлений, М.: Книга, 1991, 95].

(Щеглов Ю.К. Романы Ильфа и Петрова. Спутник читателя. (1984-2008 гг.))