Встревожена память души –
неисповедимы её путиОсобняк адыгейского дворянина Батырбека Шарданова –один из красивейших домов Краснодара . Вобрав в себя несколько стилей, он явил городу восхитительное творение мастера, получившего образование в Санкт-Петербурге, в городе, облик которого не мог не повлиять на одарённую натуру молодого инженера-путейца. Результат – появление дома-дворца в 1905 году на углу Красной и Графской на месте снесённой халупы саманной или турлучной, коими был в основном застроен старый Екатеринодар...
Да и по прошеcтвию 200 лет нередкоcть набрести здесь избушку, слепленную из глины соломы да навоза. Как было не навестить мою единственную на Чапаева и не убедиться, что она всё ещё пусть хроменькая, изборождённая морщинами-трещинами. но стоит родимая, хотя и утомлена невероятно своей сиротливостью и дряхлостью.
Вот и знакомая калитка. Всегда нараспашку, нынче замкнута. Впрочем, через колючую проволоку просматривается дворик,
некогда зелёный с дочиста выметенными дорожками и с неизменной кучерявистой травкой по обочине, как мне кажется, не произрастающей нигде на свете, как только здесь, на Кубани. Тропинка
бывала сбрызнута колодезной водицей. Однако, как памятен въедливый запах прибитой пыли...
А вот и огромная клумба Марьи Порфирьевны. Ныне она громоздится свалкой. Рядом незнакомые люди, словно серо-пыльные тени давно ушедшие в мир иной и потому потерявшие человеческий облик, будто и сами превратившиеся в тлен.
Как ярки были цветы и густы чудо-травы, всё больше лекарственные, заботливо взращённые нашей Марьей-кудесницей на этой земельке, выделенной ей негласным дворовым старостой д.Лёшей, за глаза завистливо прозванным «кулаком», потому что жил на широкую ногу. А всё потому, что работал больше всех, да и своих домочадцев гонял как сидоровых коз. Соседям нерадивым тоже не давал спуску. Но Марью Порфирьевну уважал. Она лечила весь двор . «Ей сам бог велел земельки побольше выделить», - решил «хозяин».
Он не иначе как по-хозяйски пёкся об общей саманочке. Ведь в ней проживало пятеро семей, и каждая должна была заботиться о хуторке. Свою долю в одно оконцо мы с мамой тщательно подмазывали, да выбеливали.
-Энергичней! Вдавливай щётку в стену. - учила мама, - тогда не будет просветов и полос. Сажей чернили низ дома у земли. Этот завершающий штрих мне нравился: словно разрисовывала красками. Он подчёркивал ослепительную белизну хаты. Ставеньки обретали всегда голубой цвет. Вот только крылечко, размытое очередным ливнем, да крышу оправлял всегда д.Лёша.
Ловко взгромоздившись на невысокую крышу, он, молча, иногда посвистывая и громыхая кровлей, вдруг начинал чертыхаться на недостаток трепья и, видимо, как-то обжегшись горячей смолой, неожиданно огласил квартал воплем:
-Лялька, давай по-быстрому тряпки да покрепче, отрепья брюк, что ли, но ни бинт же на палец …, - не забыв для убедительности перечислить весь чёртов род, начиная с его матушки.
- Где взять мне брюки, если папины уже давно перевелись на ту же крышу …
Спускался молча. А по прошествии времени, как-то совсем не к месту, смущённо смотря в сторону и смягчив свой командный тон, проговорип:
-Ляль, хватит уж. Изрыла весь двор своими кладами. Было бы, что там прятать, да и пацаньё всё у тебя разрывает. Сплошной беспорядок. Вот тебе клочок земли - посади что-то путное, - и, предвидя возражение, торопливо добавил , - не тронут…
В это время огромная неопрятная тётка, потеплев глазами, смилостивившись, была готова пустить меня во двор, который по сути давно канул в небытиё вместе с его ,обитателями.
Но так ли? В дверях появилась босоногая девчушка с растрёпанной косичкой и перемигнувшись с ней словно с самой собой «мы направились» к лавочке, на которой часто сиживала я с Прасковьей Моисеевной, мамой д.Лёши. Увы, обнаружила лишь пенёк от некогда высоченной старой шелковицы с вечно падающими плодами …
- Лёшка, да срубишь ты наконец эту отраву- шелковицу?! Будь она неладна…
В крайней степени раздражения Моисеевна в тoт же миг хватает меня за волосы и, окунув руку в ведро с холодной колодезной водой, размашисто моет чумазое лицо. Я фырчу, увёртываюсь, но она шлёпает по губам и велит больше не подбирать эту заразу. А Лёшку всё же заставит срубить заодно и клёны. Дались они тебе. Где ты в этом сущем сорняке увидела красоту? Одна темень от них в хате, да мусор от твоих самолётиков… Слыхано ли - всем быть на поводу у этой девчонки…
Кто бы мог предположить, что пожелание Моисеевны осуществится. Внимательно всматриваясь в богатейшую зелёную флору города сегодня, я не обнаруживаю своего ясенелистного клёна, но зато буйно произрастают в округе ранее не обитаемые клёны: европейский и сахарный. Однако мой клён с двукрылыми плодами и заостренными, словно ланцетники, листьями исчез вовсе. Принятый за зловредное дерево из-за пыльцы, содержащей сильнейший аллерген, оно был объявлено персоной нон грата в Краснодаре.
Но в те отдалённые времена роскошные кленовые кроны, похожие на дивные зелёные шатры, прикрывали неказистость халупки, и прозорливая Просковья Моисеевна, догадываясь о тяги детяти к прекрасному. заботливо, для начала промокла своим подолом капли воды на лице, смешанные со слёзами, и, присев рядом на скамеечку под ненавистной ей шелковицей , как ни в чём не бывало продолжила своё сетование, но уже ласково и даже сочувственно:
- Обещают снести горемычную. Помнится мне саманный домик, что на углу Красной и Графской был покрепче нашего. Однако смели его в одночасье, и поставили на том месте сущий дворец …
Им-то и оказалось красивейшее здание в Краснодаре - дом Батырбека Шарданова.
Шли годы и десятилетия. Мои дорогие старушки-подружки уж давно ушли в иной мир, за ними их дети, заторопились и внуки. А хата на глазах, распадающаяся на куски, всё ещё оказывается кому-то необходимой, если в ней продолжают жить люди и та девчушка, для которой нынче предпочтительнее было бы ощущение красоты мира, чем его полезности, тем более такой уродливой.
Я продолжу свой рассказ,
если вдруг «зацепит» Вас 
Цикламен – цветок прохлады,
Но так нежен его цвет.
Знает - людям тепло надо.
Так возьми его привет!
Спасибо за привет, Ольгушка.