Пилипы-Хребтиевские: старообрядцы Подольской губернии

РАССКАЗЫ ПИЛИПОВКИ*
Рассказы жительницы села Пилипы-Хребтиевские Ново-Ушицкого района Хмельницкой области Украины
М. А. Ягодиной Мария Андроновна
Ягодина родилась в 1934 г. и всю жизнь прожила в русском старообрядческом селе Пилипы-Хребтиевские Ново-Ушицкого р-на Хмельницкой обл. Украины.
Здесь в 2005 г. Л. Л. Касаткин вместе с коллегами из Института русского языка им. В. В. Виноградова РАН записал её рассказы.
Его же расшифровка магнитофонных записей, редактирование и комментарии.
Рассказы пилиповки // Русские старообрядцы: язык, культура, история: Сб. статей к XV Международному съезду славистов / Под ред. Л. Л. Касаткина. Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова РАН

Праздники
Недавно был праздник — Иван Креститель, кажуть в хохлах Ивана Купала, это Ивана Крестителя рожденье было, Иван Предотэча. Это мой праздник. Но праздник не тольки мой, всему миру по его вере то праздник. Но у нас (в) Пилипах, когда я помню, и мои родители вот брали так, вот все повыбирали праздники. Мой отец мал1 праздник вот этот — Иван Предотэча взял. У моего брата была Троица. Как Троица праздник, то он делал маленькы храм. Надо приготовиться, пригласить батюшку, матушку, дьяка, пономаря, ще2 там какой причет, родню свою всю, и обедають. Вот (у) мене зал в доме — это под эты храм сделаны. И я тоже делала, но я немного делала, там лиш три стола было. Был батюшка, матушки не было, была мама батюшкина, мои родители, моя родня была, пономарь, дьяк, ну там ще де хто, ну было человек на сорок. Игры, гуляния Я скажу, как раньше мы гуляли3. (У) нас раньше был порядок не так, как сейчас — целы день дома, а ввечери собрались и гулять на всю ночь.
Вот хохлы у нас были, делали свадьбы, да с музыкой. Клуб был. Как на первое мая, на октябрьскую, на день революции музыка граеть, молодёж, хохлацкие девки, парни танцують. А наши — Боже избав, не потанцуеш. Как потанцуеш, то придёш домой — мамка отрубает руки-ноги. А я ходю (в) школу, а школа на русским языке, не на украинском. Парни ходють (в) школу, хоть оны хохлы, по-русски говорють. Вместе сидим: «Вы ж приходите (до) нас, приходите на свадьбу». — «Вань, шо ты мне гавкаеш свадьбу, какую свадьбу? Мамка мне что — пустить на свадьбу?!» — «Да ты что не можеш её обдурить?» — «А как я её обдурю?» — «Да ты не говори, что идёш на свадьбу. Скажи, что куда-нибудь там купаться или куда-нибудь к подруге, а сами на свадьбу». У нас на улице хохлацкая музыка грает, а мы украдкий пойдём туды и целы день там просидим на тэй музыке. Не оторваться, девочки молодые, хочем. А придем домой, мамка уже так дасть, кричить, и ругается, и наказываеть, и налупить, и всё. Да я скажу: «Да лупи — не лупи, я всё равно утеку4 да пойду». А что ж мы как забитые. И так мы были всю жизнь. И тода я дала себе клятву: Господи, как я выросту, как я буду мать детей, всегда буду разрешать, гулять чтоб ходили и ходили на музыку. Я отдавала дочку замуж, и первым долгом я наняла музыку на свадьбу. Нихто не нанимал. Я думаю, вот нельзя музыку нанять, а оны идуть, беруть ведры, лупють палкими, танцують, кричать, так это ж, можеть, то сам барабан. И наняла музыку. Так люди осудили: «Музыка будеть». Моёго мужа батька не пришол, а я потом пришла, принесла ему покушать, бо ён сам, матка уже умерла, говорю: «Не идёш и не надо. Я не хочу такий жизни, как вы жили, дикый, что дети ничего не видели, никуда не вышли. Что это за жизь такая, ну какая это жисть?!» У нас на Паску всегда раньше парни строили релю5 . Приходило народу стоко туда, особенно молодых парней да девок. Парни беруть девок качають. Такая там была гульня красивая. Парень вылазиеть на релю и другому парню тихонько говорить: «Приведи мне там ту и ту девушку», — он приведёть. Покачаеть, потом ще другую схочеть. О так приводит и качается. Потом другой залазиеть и качаеть. Но первым долгом свою невесту покачаеть, потом уже как она схочеть, шоб он ще кого-нибудь покачал, то так, нет — он не будет же качать и слезеть. Вот такой у нас был обычай. А было строго за матерьял. Парни ходють заране, старают6 такие от дубы, шоб построить релю. Но какой-нибудь лесник, то дорого им стоит. Плотють и магарычи дають и всё, но всё равно построють. А народу придёть — всё село. А то такое гулянье: девки танки7 водють — берутся девочки за носовые платочки вот так вот: ты вот за этот кончик держисся, я за этот, потом другой платок, другую руку. И так рядышком и пошло. Вот девок там с десять, чи8 с пятнадцать, чи с двадцать даже. И такое делають кружало получается. Особенно девки молодые, старухи тоже, а можеть и молодицы, вот молодожоны, тоже себе сделають круг отдельно. Оны ходють, это танки водють, ходють и поють. Красиво пели. Шо щас поють — визжать токо, а не поють. А парни в то время стоять на рели и водять девок качать. На Троицу такая же весёлость. А потом: «Ну что, девки, мы вас качали — вы должны нажарить яичню». Девки сносють яйцы, парни придуть, принесуть водку чи вино, шо там мали. Девки нажарють, парни кладуть водку, но девки не пили, а парни там по чуть выпють. Какие девушки ще есть такие, что и хочуть выпить, но нихто не пил с девушек, а так токо церемонются: «О, я не буду». Такое весёлое было гулянье, дуже9 весёлое. Это на первый день Троицы не жарють её, токо на второй день. На первый день нельзя, что-то не было модно. Парням надо жарить яичницу и всё, токо одну яичницу. Щас бы чтоб делали: и курей бы нажарили, и мяса бы натушили бы, или ещё что-нибудь, или бы вареники принесли. У нас модно сильно вот вареники с сыром10 да сметаной и так маслом залить. Такие вот фухлатые. А тода токо была беднота, токо яйцы. Нажарють их, и тые парни мигом сжеруть, а девки не покушають. А зимой вот как гуляли. (У) нас были все девчонки дома, что института не было, нихто не вступал, нихто не учился, все были домашние. Это воскресене гуляем (у) мене. Родители мои выходите, хоть куда хочете, чтоб были токо девки и хлопцы. На другое воскресене у другой. На Рожество первый день гуляем, на второй день Рожества должны мы дать хлопцам закуска, оны выпить хотять. Вот где у кого припало11, если (у) мене припало, значить я. Девки приносють хто лишки12, хто колбасу. Если бы резали свинину, у нас было, что дать. Хлопцы понапьются и жерують13, кархаются14, визжать. Девки тикають15. Такая дичь была. Всё равно веселье, какся16 весело было между народом. Вот мы вечерами, все девчонки, собиралися и песни пели. И как соберутся вечери, там парни орут так, спивают17 дуже красиво, а там девчонки. Всё по улицах, весело. На кожной18 улице спивали. Так спивают красиво! Вот чяжолое время было, трудное, но и жизнерадостное.
Украшения, одежда Дуже было модно, чтобы брошку на платье зашпилиться. Были такие хлопченята, что делали кольцы. С пять копеек — это большие получались кольцы, а с три копейки, две копейки маленькие, как раз на наши пальцы. Понаделали кольцы да поначепляли, вот такие были разнаряжены. Вот это с копеек, с монеты такое кольцо, оно сразу посинеет. Но это было так модно. Парни выдирають. Вот он (у) мене выдереть кольцо, а своёй невесты подорить. И у нас тоды ревность: «Как тебе не стыдно, ты (в) моим кольце». — «А я что, мне дал» — там Федька чи хто-нибудь там, скажеть. — «Мне дал, подарил мне, он тебе не любить, (у) тебе забрал, а мне дал». Я приду: «Вась, сделай кольцо». — «Хорошо, я тебе, скоко хочешь, наделаю». Принесу ему жменю этых монет (мать мне давала и дед тоже давал). Он мает такой пробойчик, он сначала пробьёт дырочку (в) этой монете, потом натягаеть эту монету на такую железную палочку, дорогую, толстую, плотную, и колотит молотком. И так её колотит до тых пор, покуда не расплющить, шоб она была плоскинькия. Это получается и толстое, и широкое это кольцо, а я иду моднюсь, мене вух не достать, ни головы, никого, что (у) мене все руки в кольцах. И в кирзовых сапогах. В нас было сильно модно посля войны защитные юбки зелёные, и бушлаты зелёные, и сапоги кирзовые. Это ж была такая нарядная девка. И я вот умираю — хочу этый юбки зелёны, ну как вот солдатска одёжа, вот мундиры этые, шо оны надеваются, и бушлат. Мой батька поехал (в) Москву, взял яблок, продал и привёз мне эту зелёну юбку и бушлат. Оны что, по моёму росту? А де было маленькых набрать?! Маленькых не было солдаток — не было маленькых бушлатов. Я одела эту юбку, и эты бушлат, и эты кирзовы сапоги. Бушлат эты был нестёбаны19 сверьху, он токо с подкладки так постёбаны. Такой хороший вид его. Но токо ж это не для девочки, Господи Боже! А я рада без памяти. Ой, какая ж я нарядная вышла! А у нас не было крема чорного где купить, вобще у нас не продавался. Мне батька дали нафт, это было масло, которо в машине мазали колёсы. Он мне намацкает нафтом, а грязные ж наши улицы были, я как пройду, позади мене кучи — жир оставался, болото жирное. А мне так хорошо, Господи, какая я иду разнарядная! А потом появился крем чорны, а крем-то даже лучше. Мне батька любил, шобы кремом мне намазать сапоги, шоб я встала — мне уже было всё. Он мне как вымажеть сапоги кремом, и шоб оны постояли, чуть-чуть так обсохли, а потом ещё такие были шерстяные тряпки, да надраили, шоб блищели. Я вобще уже таяла — невеста, наверно. И вот так и выходила замуж.
Я в шестнадцать лет замуж выходила. Муж пришол с армии. У нас как немцы заходили и брали в Германию молодёжь всю, моёму мужу было четырнадцать лет, а сестра его была двадцать четвёртого года, и брали сестру его. Ну его батька его отдал (в) Германию, штоб сестру не взяли. Он его дал, думал, что его не возьмуть, что малы, всё равно забрали. Когда отец его умер, он с им попрощаться не хотел. Я помню, как их брали. Их гнали (в) Германию, то люди плакали, дети плакали, родители шли плакали, и он такой малы шол плакал. Ну и так он не был три года. (В) Германии он попал не на завод, не на фабрику, хозяин его забрал к себе. Он коров пас, малы был ростом и вобще четырнадцать лет, хто там робить мог. Хозяин дуже был резки(й), дуже его бил, он его убивал, казнил. И он подумал, что «Если я не утеку, то он мене (в)сё равно убьёть». Потом отдали его другому хозяину, той хозяин был хороший, и дуже хорошая была хозяйка, и жалели его. Сын его ще был такой, как он. И как эты(й) хозяин хочеть ему вдарить когда, то сын кидается к ему: «Не надо!» Оны подружили. И так от мой муж три года отбыл (в) Германии. Посля служил шесть лет в армии. Тоды так служили. Он справны был, хитры25 хлопец был, грамотны. Сразу ему присвоили старший сержант. Потом, как хто старшы сержант, всех отпускали через пять лет домой, а его ещё год, он ещё по ГРУ26 служил в армии. Он три года не был дома. Кода он шол домой, ему было двадцать три года, а мне было пятнадцать. А я, знаете, не нарядная, ничего не было, куфайка была какая-нибудь и кирзовые сапоги, была беднота такая. А он пришол с Германии нарядный, он себе там припас барахла. Он привёз себе красивые два костюма, а он был в армии старшим сержантом, то давали синие галифе да китель красивы и сапоги — тода было модно, даже девушки ходили. Сапоги его были не кирзовы, а хромовы, это комсоставскы называли, офицерскы. А сам молодой да красивы парень, картина был парень, молодец. Я в его влюбилася. Мы сперва познакомились и подружились. Он пришол зимой, перед новым годом, и пошол в армию, ще два месяца послужил и пришол. И мы с им поженилися. Мои родители не хотели, ну (в)сё равно поженились. Война В войну, в нас рядом колхоз, площадь такая, стоял немецкий штаб. И тут овечки, свиньи. Пришли за моим батькой, иди, мол, пореж свиней.
как (в)от милиция, а у немца были шушманы, от шушманеры, наши были, русски люди, хохлы. Оны нас казнили, мамку чуть не расстреляли приходили. От кода штаб стоял, они пришли, загадали27, что надо начистить картошки ведро и нарезать так ржалкими и занесть (в) штаб. Она начистила, накрышила. А племянник её понёс тую картошку. Оны далёко живуть, он её ничем не накрыл, покуда донёс, она покраснела. Его мамы не было, умёрла, а шо ребёнок понимал. Понёс тую картошку, а оны уже не приняли. Он тоды говорит мамке: «На, тётя, тебе эту картошку, а я пойду лошадь напою». Один немец глянул, что (у) ей картошка-то красная, налетел, снял пистолет. А я с ей пошла, с мамкий, я кричу криком, а он горгочить28 и всё мне отпихаеть ногой. Токо толканул, а я мамку сфатила. А тоды надлетел другой немец на коне, Господь так дал, наверно. Я так плакала, кричала. Немец здоровый сидел на коню, а ноги висять. Я этого немца сфатила ноги, стала целовать ноги, плакать, а он тоды шо-то багатател тому по-своему, приказал, что не убивай. Мамку отпустили, и он тоды, той немец, мамку так от толканул, ну, иди, мол, иди. Мы пошли. Две секунды мал мамы не убил. А сказали хто-то: тут мали немцы отступать от нас. Там стояли партизаны, и хто-то пришол, разведка какая-то, шо сказала, шоб люди трохи29 сохранялись, бо будут наступать ночью. Мамка нас куды-то ховала30, а куда мы сховаемся, нема куда, ни подвал каких не было, ничего. Всё собрала, как на смерть, чтоб чисты одёжи были. Мы положилися в хате, во так от таки лавки, и под тых лавках и лежим. А тут такая трахотня, такая битва на дворе, что страшно. Я была шустрая, мне интересно, что делается на дворе, хоть выглянуть. Мамка не пускаеть, а я шмыганула и во двор. А там партизанов полно. «Девушка, есть немцы?» — «А вы не немцы?» — «Да нет, мы не немцы, всё, не бойтесь, мы их уже угнали. А ты кушать даш что-нибудь? Дай хлеба». Я камору31 открыла, сала там банка, я стою, вытягаю руками. Мамка пирогов с горохом, мы тоды большие пекли, я все ты пироги вытаскала. А тому хлеб. Да они голодны, есть хочуть. А потом я пошла: «Мам, всё, немцев нема». — «А хто?» — «Партизаны». Оны тоже нашли полну хату: «Всё, не ховайтесь, всё, мы вас освободили». Как партизаны пришли: «Вы что тут сидите под бабычими юпкими? Гайда на фронт». На второй день чи на третий забрали уже отца на фронт. Мы сбегались (в) сельсовет всё от это время, поштальён привозил письма с фронта, кто у кого убили, а хто похоронен, то крик, плач, там всё было. А нам всё так не было ничего. Отец побыл на фронте, пришол благополучно здоровы домони. Но ён был глупы, пил водки много, мы плакали, дуже просили, и ён был уверовал (в) Бога, засветил лампадку, стал перед богом33, помолился три поклона и перекрестился: «Господи милостивы, прости мене и помилуй. Как я возьму через двадцать лет в рот водку, то тода чтоб я праведного солнышка не видел». И он не двадцать, а тридцать лет не брал в руки водку, так и умёр.