Иоанн Яковлевич Образцов - Генеалогический форум ВГД. Тема №36599

Получила от помощника копию брошюры, находящейся в РГБ: Настоятель Вознесенской церкви протоиерей Иоанн Иаковлевич Образцов : [Некролог] [и др. речи] / [Прот. Василий Маренин] Санкт-Петербург : т-во Р. Голике и А. Вильборг, 1903

Кроме подробнейшего послужного списка, некролог содержит информацию о семье, а самое, наверное, главное - фотопортрет И.Я.!!! У нас не сохранилось совсем фотографий родственников и предков духовного звания..

Напоминаю, что Иоанн Яковлевич Образцов (родной дядя прапрабабушки Александры Антоновны Талызиной (в девичестве Михайловской, дядя по матери) - магистр, профессор богословия филологического института С.-Пб., преподаватель гимназии при том же институте, законоучитель в Кадетском корпусе С.-Пб., протоиерей С.-Пб. храма Спаса на Сенной, а также Вознесенской церкви, обладатель редкой для белого духовенства награды ордена Св.Анны I степени, магистерского креста и других наград протоиереев.

[ Изображение на стороннем сайте: 0ca25565fc56.jpg ]

Настоятель Вознесенской церкви
протоиерей
Iоаннъ Iаковлевичъ Образцовъ.
(Некрологъ).

---------------

16-го сентября 1903 года скончался въ С.-Петербурге одинъ изх видныхъ представителей столичнаго духовенства, родомъ тверякъ – протоiерей Iоаннъ Iаковлевичъ Образцовъ, после продолжительной и очень тяжкой болезни.
В последнiе годы, занимая постъ настоятеля Вознесенской церкви, онъ, почти все время своей 39-летней пастырской деятельности, провелъ въ центре столицы – у Спаса на Сенной, одновременно занимая должности законоучителя въ разныхъ учебныхъ заведенiяхъ среднихъ и высшихъ, начиная съ немецко-Петропавловской школы, Александровскаго кадетскаго корпуса, Петровскаго коммерческаго училища и, наконецъ, въ Филологической гимназiи и Филологическомъ институте. Целыхъ 20 летъ состоялъ протоiерей Образцовъ членомъ Учебнаго Комитета при Святейшемъ Синоде.
Крупная личность покойнаго выделалась всегда во всемъ, къ чему приникалъ его просвещенный умъ, оставляя на всякомъ его деле следъ недюжинныхъ способностей. Прiехавъ въ столицу изъ глухихъ угловъ Бежецкаго уезда, Тверской губ. (уроженецъ села Котова) онъ вынесъ изъ своей родной деревни и сохранилъ на всю жизнь патрiархальную любовь ко всему, что напоминало ему родину. Въ каждомъ тверяке онъ виделъ родича, такъ что сохранившаяся у него до старости поговорка «братцы» была не привычкою языка только, но темъ же, чемъ были его всегда распростертыя объятiя землякамъ. При настоящихъ охлаждениiяхъ человеческихъ отношенiй, такой типъ любвеобильнаго человека заставлялъ иногда с удивленiемъ и благословленiемъ относиться къ усопшему Iоанну Iаковлевичу. Самъ вышедший изъ бедной сельской среды (онъ былъ сынъ сельскаго дьячка) всегда и везде, где онъ виделъ бедность, сиротство, столь горькое въ нашей духовной среде, онъ являлся и защитникомъ, и покровителемъ, и советникомъ. Глубокую основу этого христiанскаго расположенiя создало въ немъ покровительство ему его дяди, также протоiерея и настоятеля Вознесенской церкви Я.Я.Предтеченскаго, и брата – священника той же церкви М.Як.Предтеченскаго. Это покровительство столичныхъ родственниковъ, по его разсказамъ, было не покровительство свысока, а покровительство отца, друга, всегда радовавшагося успехамъ покровительствуемаго племянника. Имея высокiй кругъ знакомства среди духовенства, дядя протоiерея Iоанна Iаковлевича и племянника своего, тогда еще студента академiи, - вводилъ въ этотъ кругъ духовной интеллигенцiи, уча его примеромъ высокихъ духовныхъ сановниковъ, давая ему возможность и вне школы слушать высокiе уроки и наставленiя. Поступая въ Духовную Академiю (въ 1859 году) онъ добровольно уступаетъ казенную вакансiю своему беднейшему сироте-товарищу, по совету дяди, чтобы дать возможность этому сироте получить высшее образованiе. И этотъ сирота впоследствiи делается однимъ изъ полезнейшихъ профессоровъ одной изъ академiй, заплативъ товарищу самой горячей, редкой въ настоящее время, дружбой. Крепкiя семейныя начала, какiя только можно еще видеть въ старыхъ духовныхъ семьяхъ, были въ немъ живучи, составляли предметъ высокаго наслажденiя и – отецъ и мать съ ихъ потребностями, ихъ простымъ бытомъ, родные близкiе и дальнiе, свои-ли, или женины, это было постоянною заботливостью покойнаго Iоанна Iаковлевича, были постоянными предметами помощи отъ него матерiальной, помощи нравственной, помощи путемъ просьбъ, рекомендацiй, иногда неотступныхъ предъ высшими лицами помочь своему родному – это какой-то культъ былъ въ жизни покойнаго протоiерея. И какъ онъ любовался всегда темъ, что сросталось съ его сердцемъ и въ этомъ высоко-христiанскомъ чувстве далекъ былъ той стыдливости за низкое свое происхожденiе, какое иногда часто видно въ людяхъ нынешняго века.

Пишущему эти строки памятенъ фактъ, когда отецъ покойнаго – сельскiй дьячекъ, по случаю женитьбы сына на внучке одного изъ столичныхъ протоiереевъ долженъ былъ явиться среди столичнаго общества, среди людей разнаго званiя и положенiя, однимъ словомъ среди людей, отъ которыхъ иногда слабые и не серьезные люди скрываютъ своихъ бедныхъ родственниковъ, которые могли бы шокировать далеко ушедшихъ по образованiю и воспитанiю детокъ – вотъ въ такое-то общество покойный Iоаннъ Iаковлевичъ самъ ввелъ своего батюшку – сельскаго дьячка, въ длинномъ грубомъ сюртуке до пятъ, въ смазныхъ сапогахъ, съ залетенною косою – ввелъ и съ смеющимися, любовными глазами сказалъ вслухъ всего общества: «вотъ у меня тятя-то какой!». Можетъ быть это на первыхъ порахъ общество смутило, увидавшаго въ своей среде мужичка; но этотъ «тятя» черезъ какiе-нибудь ½ часа овладелъ всемъ обществомъ, своею простотою, умомъ и уменьемъ держать себя. Вотъ какiе люди воспитывали покойнаго!

В школе, особенно въ академiи – Iоаннъ Iаковлевичъ перенесъ эту семейную, заветную любовь къ своему кругу и на новую свою семью – товарищей. Весь курс XXV (С.-Пб. Духовная Академия) это была крепкая, завидная семья. Эта семья распадалась и расчленялась, разрываемая только смертью. Помню время далекое, когда собирались у покойнаго протоiерея товарищи и я виделъ тутъ покойнаго ректора универ. Владиславлева, еще молодаго студента, едва вернувшагося изъ-за границы, Т.В.Б., Н.И.Барсова, талантливаго товарища Немшевича, покойнаго свящ. Лондонскаго, В.Евг.Попова, Абрамовичъ, прот.Тагаловъ, впоследствiи заграничный протоiерей и проч. Прiезжалъ-ли кто изъ товарищей изъ провинцiи – у Ивана Iаковлевича ему пристанище и чисто родственный прiютъ. Помню случай, когда товарищъ землякъ, прiехавъ искать счастiя въ Петербургъ съ семьею и почти 2 года, пока сталъ на ноги, поддерживалъ его Иванъ Iаковлевичъ матерiально – и все это делалось съ веселымъ лицомъ, безъ всякаго признака недовольства, а средства были иногда и скудныя и добывались тяжелымъ трудомъ.

Въ перiодъ первыхъ летъ священнической деятельности покойнаго протоiерея Iоанна Iаковлевича были по преимуществу годами приходской деятельности, где онъ являлся всегда со словами назиданiя везде, где требовалось энергичное, веское слово священника. Почти на первых порахъ, кажется въ 1866 году, Петербургъ посетила холера; онъ не только не отказался заведывать по требоисполненiю ближайшимъ къ Сенной холернымъ отеделенiемъ и исполнять тамъ требы среди умиравшихъ, среди изверженiя больныхъ, обливаемый часто этими изверженiями, но еще и въ церкви, во время богослуженiя меры предосторожности, распубликованныя отъ полиiи являлись предметомъ для его вдохновенныхъ, со Словомъ Божiимъ въ устахъ, онъ овладевалъ молящимся и возбуждалъ въ народе высокое уваженiе къ власти, заботящейся о здравiи его. Дальнейшее проникновенiе речей покойнаго въ Общество совершалось темъ же путемъ газетнымъ, которыя на своихъ столбцахъ помещали его проповеди. Какъ ни одно явленiе общественное не оставалось забытымъ въ его речахъ и проповедяхъ, такъ всякое семейное торжество въ домахъ его духовныхъ детей всегда сопровождалось живымъ, сердечнымъ словомъ, которое не только всегда ценилось обществомъ, но и являлось крепкою цепью, связующею пастыря съ паствою. Особенно талантливы были его речи надгробныя; тамъ являлся покойный непобедимымъ ни по мысли, ни по силе производимаго впечатленiя, ни по точности обрисовки характера умершаго и его деятельности. Многiе вероятно помнятъ его речь надъ гробомъ товарища Р.Унив. М.И.Владиславлева, где онъ могучимъ словомъ безбоязненно указалъ присутствующимъ последовательность событiй общественныхъ, сведшихъ усопшаго ректора въ могилу. Не забудется надолго и речь надъ покойнымъ Нелисовымъ, (управляющiй Гимназiей при Филологич. Институте) исполненную нежной любви и искренней правды къ этому действительно замечательному по честности человеку. Строго уважая печатное слово, покойный протоiерей Iоаннъ Iаковлевичъ почти ничего не печаталъ изъ своихъ работъ ученыхъ*) и речей и, произнося экспромты, онъ часто уже вечеромъ не могъ воспроизвести сказанное, да и написанное не всегда уже отличалось темъ высокимъ полетомъ мысли, той образностью, которая была у него в минуту произношенiя имъ речи. Шестидесятые года, когда покойный Iоаннъ Iаковлевичъ начиналъ свою священническую карьеру – были временами всякихъ починовъ, высокохристiанскихъ стремленiй, порывовъ деятельности, для людей чуткихъ къ вопросамъ общественнымъ – и Iоаннъ Iаковлевичъ въ свою духовную карьеру внесъ этотъ духъ. Его отзывчивость на всякое горе, на всякую радость въ семьяхъ – живыя, чуждыя старыхъ традицiонныхъ прiемовъ проповеди, заставили приглядываться къ нему, какъ священнику; почти первый же годъ священства онъ делается законоучителемъ главнаго немецкаго училища Св.Петра. Это училище, руководимое серьезнымъ высокообразованнымъ директоромъ Штейманомъ, дружески приняло въ свою коллегiю молодого, даровитаго священника, который скоро завоевалъ симпатiю всехъ, и русскихъ, и немцевъ, даже пасторов. – Ученики его – православные – обожали, онъ естественно делался и учителемъ въ школе, и желаннымъ гостемъ у ихъ родителей, - и духовникомъ своихъ питомцевъ. Какъ преподаватель, покойный былъ не только увлекательнымъ лекторомъ, но и самымъ исправнымъ учителемъ: - пропустить урокъ для него было немыслимо – такъ было высоко его мненiе о законоучительстве; по этой аккуратности Iоаннъ Iаковлевичъ как разъ подходилъ подъ стать своихъ коллег-немцевъ. Эти первые шаги его педагогической деятельности, такъ радовавшiе его, были въ тоже время началомъ его жизненныхъ невзгодъ. Чемъ более окрылялся его духъ учительства, темъ тяжелее было у него въ семье. Любимая жена его, кроткое существо, гордившееся своимъ мужем-умницей и тихо въ молитве открывавшая свое счастье и радость Господу, - заболеваетъ опасно после перенесеннаго летомъ 67 г. плеврита. Страданiя любимаго существа, устроившаго ему тихiй, семейный уголокъ, часто вдохновлявшаго его своею ласкою, своей улыбкою, продолжалось 4 года.

*) Покойный напечаталъ только две статьи въ журналахъ «Братья Лихуды» и «Гавриилъ Дамецкiй и дiаконъ Дамаскинъ», составлявшихъ часть его обширнаго труда на степень магистра: «Кiевскiе ученые въ Великороссiи».
Въ это время устроился Филологическiй Институтъ и при немъ гимназiя. Штейманъ сделался директоромъ Института, который и повлекъ за собою даровитаго законоучителя, но скромность Iоанна Iаковлевича воспротивилась этому и онъ указалъ на давно известнаго ему своимъ умомъ и ученостью протоiерея Знаменскаго, а самъ остался законоучителемъ лишь при гимназiи Института. Вблизи протоiерея Знаменскаго, который смотрелъ на Iоанна Iаковлевича какъ на своего непременнаго заместителя, началась у покойнаго новая работа – постановка новой гимназiи, не многочисленной по количеству учащихся, но имевшей целью внушить обществу уваженiе и къ Институту, и къ его детищу – гимназiи.
Войдя въ комплектъ талантливыхъ первыхъ преподавателей гимназiи при Филологическомъ Институте, Iоаннъ Iаковлевичъ блестяще исполнилъ свое законоучительское дело.
Многiе представители высшей нашей аристократiи отдавали детей своихъ въ гимназiю и по тому серьезному религiозно-нравственному настроенiю, какое они выносили изъ гимназiи и обнаруживали въ жизни, являясь къ своему бывшему законоучителю въ приходскую церковь на Сенную на исповедь, указываетъ, что связь учителя съ учениками была тесная – нравственная. Получилъ начало Александровскiй Кадетскiй корпусъ и туда поставить твердо и правильно дело призвали Iоанна Iаковлевича.

Къ этому времени Министръ Народнаго Просвещенiя графъ Д.Ан.Толстой призвалъ Iоанна Iаковлевича быть законоучителемъ его сына. Эти уроки были столько же уроками, сколько и беседами сановника съ лицомъ, которому известны прошлыя судьбы церкви Русской. На этихъ беседахъ графъ являлся не оберъ-прокуроромъ, а простым собеседникомъ, поведая иногда Iоанну Iаковлевичу смущавшiя его горестные случаи церкви Христовой. Помню, покойный разсказывалъ съ теплымъ чувствомъ благодарности къ покойному графу Д.Ан. о томъ, какъ онъ однажды съ газетою въ рукахъ вбежалъ почти въ комнату, где занимался Iоаннъ Iаковлевичъ съ сыномъ графа, со словами: «Иванъ Яковлевичъ! Какое горе постигло церковь: не стало Митрополита Макарiя!» Это было 6 Iюня 1882 года. И вместо урока полилась хвалебная речь графа о почившемъ Святителе. Покойный глубоко ценилъ это доверiе, какое обнаружилъ графъ къ нему, - простому священнику. Лишась жены въ 1871 году, Iоаннъ Iаковлевичъ какъ бы хотелъ затопить свое горе усиленнымъ, неустаннымъ трудомъ. Онъ работаетъ и въ Архиве Святейшаго Синода; онъ законоучительствуетъ въ Александровскомъ корпусе; онъ законоучитель въ гимназiи при Филологическомъ Институте и после смерти прот. Знаменскаго является его преемникомъ и по кафедре богословiя въ Институте. Наконецъ въ 1883 году Iоаннъ Iаковлевичъ призванъ былъ къ многообразной, тяжелой и ответственной работе въ Учебный Комитетъ при Святейшемъ Синоде. Связанный узами дружбы съ покойнымъ председателемъ Учебнаго Комитета А.И.Парвовымъ – Iоаннъ Iаковлевичъ, въ первой плеяде своихъ товарищей по комитету, составлялъ достойное ихъ дополненiе. Отличенные не только доверiемъ Оберъ-Прокурора Святейшаго Синода, но и отмеченные не дюжинными талантами, его товарищи составили дружную семью работниковъ, одушевляемые проницательностью и острымъ умомъ протоiерея Парвова. Покойный самъ говорилъ пишущему эти строки: «стыдно не работать съ такими работниками, какiе окружаютъ меня», и действительно, работалъ покойный, какъ говорится, не покладая рукъ. Его более или менее спецiальныя знанiя по Церковной Истриiи и соединенныхъ съ нею предметовъ для отзывовъ сосредоточивали въ его рукахъ этотъ отделъ церковныхъ наукъ для составленiя отзывовъ о вновь выходящихъ книгахъ. Отзывовъ писалъ покойный много и отзывы были обстоятельны *). Они писались въ сознанiи долга своего предъ целымъ обществомъ учащихъ и тружениковъ-авторовъ. То сознанiе, что человекъ трудился надъ книгою, что она есть плодъ его, можетъ быть, целой жизни, никогда не покидала покойнаго Iоанна Iаковлевича, такъ что въ те годы, когда недуги его повидимому могли бы заставить его отнестись къ этому делу легче, онъ и тогда работалъ до устали, заявляя, что можетъ быть эта книга-трудъ, добытый кровавымъ потомъ. Чтенiе сочиненiй на премiи всегда особенно озабочивали покойнаго. Честный до идеальности, отличавшiйся высокимъ благородствомъ души, Iоаннъ Iаковлевичъ хотелъ присудить награду тому именно, который выделяется изъ ряда, а потому тщательность приготовленiя отзывовъ объ этихъ сочиненiяхъ усугубляла его труды. Окружающiе покойнаго Iоанна Iаковлевича лица замечали довольно быстрое ослабленiе зренiя отъ чтенiй рукописей при разнообразномъ освещенiи и въ годы его болезни советовали ему оставить труды по комитету, но Iоаннъ Iаковлевичъ всегда указывалъ на труды въ Учебномъ Комитете, какъ на труды почетные, лестные для него, труды его облагораживающiе, и всегда былъ чуждъ соображенiй своихъ трудовъ въ Комитете съ вознагражденiями за него. Здесь-то, служа въ Комитете, Iоаннъ Iаковлевичъ укрепилъ въ себе сознанiе высоты и важности печатнаго слова и, зная по опыту, что требуется отъ книги, чтобы она была любимою, святою и глубокочтимою вещью, никогда не брался за перо, чтобы путемъ составленiя учебника, собрать себе достатокъ. Его высокоталантливыя объясненiя въ классе такъ и остались въ живыхъ и внимательныхъ сердцахъ учениковъ его, возращая семена добрыя веры, а это гораздо выше всякихъ учебниковъ и учебныхъ пособiй, въ большинстве несущихъ выгоду матерiальную авторамъ и – сомнительную читателямъ.

*) У его домашнихъ хранится какъ святыня благодарность, какую выразилъ покойному Г-нъ Оберъ-Прокуроръ Св.Синода, за некоторые отзывы.
Начальство, издали следившее за трудами Iоанна Iаковлевича, ценило эти труды, удостоивъ покойнаго редкой для белаго духовенства награды ордена Св.Анны 1-й степени.

Вторую весьма не малую страницу жизни покойнаго Iоанна Iаковлевича занимаетъ его деятельность какъ приходскаго священника. – Поступивъ въ 1865 году въ приходъ Спаса на Сенной, одинъ изх самыхъ, такъ называемыхъ «черныхъ» приходовъ, покойный зналъ, что отъ него потребуется много и самой разнообразной работы; онъ смотрелъ этой работе прямо въ глаза, онъ не уходилъ отъ нея, несъ ее во всемъ ея разнообразiи. – Этотъ трудъ тяжелый, черный, многообразный угадывался обществомъ, и слухъ о немъ доходилъ до самыхъ высокихъ сферъ петерб.общества. Одинъ случай изъ жизни покойнаго показываетъ, что и при Императорскомъ Дворце было известно объ этомъ тяжеломъ труде. Однажды Государь Императоръ Александр III, по своему обычаю, прiехалъ въ Алексан. Кадетскiй корпусъ и вошелъ въ классъ на урокъ Закона Божiя. На уроке ученики покойнаго Iоанна Iаковлевича отвечали отлично. Государь виделъ, что священникъ, предложившiй ему списокъ и предоставившiй такимъ образомъ самому Государю спрашивать лучшихъ и худшихъ, ведетъ свое дело на читстоту. Онъ заинтересовался законоучителемъ и пожелалъ узнать, где онъ служитъ: «У Спаса на Сенной, Ваше Императорское Величество,» - отвечалъ покойный. «Тамъ ведь, батюшка, у Васъ очень людно» - заметилъ Государь, давъ понять, что Онъ знаетъ составъ прихода и, следовательно, знаетъ, какiе труды долженъ нести священникъ у Спаса на Сенной. Видя, что требоисполненiемъ не можетъ быть исчерпана вся ответственная деятельность священника у Спаса на Сенной, Iоаннъ Iаковлевичъ, съ присущей ему широкой деятельностью, сталъ побуждать видныхъ деятелей прихода къ такъ необходимому въ этой местности роду благотворительности, въ форме устройства прiюта для бедныхъприхода, какого-нибудь прiюта и обученiя для детей. Добрыя сердца отозвались, собратiи по церкви явились готовыми помогать делу устройства благотворительныхъ учрежденiй и вотъ въ 1873 году открыто Спасосенновское благотворительное общество, котораго секретаремъ явился Iоаннъ Iаковлевичъ, составляя ежегодно обстоятельные, деловые отчеты. Благословенiе Божiе видимо почило на этомъ прекрасномъ деле. Несколько летъ учрежденiю этому приходилось помещаться въ наемномъ доме, но после того какъ къ делу приходской благотворительности близко и сердечно сталъ деятель-прихожанинъ А.Д.Водениковъ – явился и свой собственный домъ, въ которомъ помещается прiютъ со школою, содержимые съ редкою сердечностью къ детямъ, - богадельня для престарелыхъ и пр. Лучшая часть прихода согревалась этимъ христiанскимъ деломъ и наперерывъ несла труды свои на пользу благотворительнаго общества. Уходя на место настоятеля въ церковь Вознесенiя Господня, Iоаннъ Iаковлевичъ съ высокимъ чувствомъ благодарности ко Господу, благословившему его начинанiя, виделъ, что начатое имъ дело стоитъ крепко – нерушимо. На новомъ месте своего служенiя Iоаннъ Iаковлевичъ уже съ силами, подточенными болезнiю, опять явился неустаннымъ производителемъ новыхъ работъ по устройству дома, по переделке храма, благоустроенiя въ немъ освещениiя. – Знанiя, прiобретенныя имъ на Сенной, помогали ему и у Вознесениiя, где онъ являлся живымъ членомъ строительной коммиссiи; въ какiя-нибудь 5-6 летъ воздвигаетъ постройки, улучшаетъ помещенiя и самый храмъ.

Общительный, веселый, простой въ обращенiи, умевшiй увлечъ своимъ добрымъ расположенiемъ всякаго, Iоаннъ Iаковлевичъ былъ популяренъ среди своихъ прихожанъ и на Сенной и у Вознесенiя. Многочисленные его почитатели въ письмахъ къ роднымъ выразили свою глубокую скорбъ, свое сиротство духовное после его смерти.

А чемъ былъ Iоаннъ Iаковлевичъ въ храме? Кто бывалъ свидетелемъ его молитвы, тотъ никогда не забудетъ его сердечной, искренней, со слезами молитвы. Въ его молитве не было какой-либо искусственности, онъ возглашалъ просто, молился истово, заботясь объ исполненiи церковнаго устава. Его высокiй теноръ всегда выделялся изъ всехъ голосовъ священнослужащихъ, тотъ теноръ, который такъ знакомъ всемъ, кто слушалъ его проповеди и речи. Какъ на особенную черту его христiанско-религiознаго чувства братства, должно указать на то, что онъ никогда не забывалъ почтить молитвою кого-либо изъ своихъ усопшихъ знакомыхъ, священниковъ или мiрянъ и всегда являлся помолиться у гроба знакомаго ему и, особенно, у родственника, и не только помолиться, но и почтить его словомъ, - указать на заслуги, утешить сиротъ.

Въ последнiе годы жизни Iоанна Iаковлевича Господь послалъ ему испытанiе – тяжелую болезнь, мучавшую его различными осложненiями. Года 4 тому назадъ замечалось у покойнаго значительное отложенiе изъ крови сахара; затемъ появилась на правой ноге закупорка артерiи, осложнившаяся омертвенiемъ пятки. Неоднократныя операцiи немного помогали делу; развился склерозъ артерiй, который ослабилъ организмъ покойнаго Iоанна Iаковлевича. 18 Iюня настоящаго года, предчувствуя скорую кончину, Iоаннъ Iаковлевичъ торопилъ отъездомъ съ дачи (близъ ст.Сергiево) и действительно: 2 месяца были постепеннымъ умиранiемъ труженика. Сподобившись въ этомъ 2-хъ месячномъ перiоде 4 раза принятiя Св.Таинъ и принявъ таинство Елеосвященiя, Iоаннъ Iаковлевичъ тихо угасъ 16 Сентября въ 4 часа дня.

Высшее епархiальное начальство въ лице преосвященныхъ Константина, Антонина и Алексiя – Экзарха Грузiи, почтило усопшаго, совершивъ надъ нимъ панихиды, заупокойную литургiю и отпеванiе. Окруженный тесною толпою своихъ духовныхъ чадъ и родственниковъ онъ былъ опущенъ въ могилу на Смоленскомъ кладбище, рядомъ со своею любимою женою.

Да воздастъ тебе Господь сторицею, какъ верному своему рабу въ царствiи въ небесномъ, а насъ не оставитъ Своею милостiю – дастъ подобныхъ деятелей на ниве Божiей!

Протоiерей Василiй Маренинъ.

Дело было вечером, делать было нечего...

От нечего делать я в очередной раз зашла в Гугл-книги.. и не знаю почему набрала в поисковике: "Иоанн Образцов"..
Выпала вот такая ссылка:

[ Изображение на стороннем сайте: 4c4832234108.png ]

Скачала в сети "Мелочи архиерейской жизни", прочла за два дня, т.к. работала, читать некогда..
В скандальном этом произведении Лескова я не нашла ни одного персонажа, чем-либо похожего на Иоанна Яковлевича. Готовилась к худшему..

ведь Лесков известный насмешник.

Утешала себя тем, что "они" тоже были людьми живыми, почему они должны быть обязательно идеальными?...

Не найдя ничего похожего, вернулась на исходную позицию. Вышла на биографическое произведение Андрея Лескова "Жизнь Николая Лескова"...
И вот - о, счастье! Я нашла!

Оказыавется, А.Лесков описался, и И.Образцов упоминается вовсе не в "Мелочах..", а в очерке "Русское тайнобрачие"! От начала и до конца это - рассказ о НЕМ и диалог с НИМ.
Оказывается, Н.С.Лесков и И.Я.Образцов были знакомы лично!

[ Изображение на стороннем сайте: 2214cd3609be.png ]

Н.С.Лесков

[ Изображение на стороннем сайте: b06d833c76fd.jpg ]

И.Я.Образцов
Вот это открытие!!!

Информации с подробностями из жизни И.Я. нашлось достаточно. Правда, надо делать скидку на художественный вымысел писателя.

Процитирую здесь самое интересное:

...Драгоценными сведениями в области этих не имеющих письменной истории событий я обязан духовнику моего гостеприимного хозяина, столичному протоиерею 1, внушительную фигуру которого описать дано не моему перу.
Он появился на пиршестве как раз в то время, когда я собирался оттуда удалиться восвояси, и был виновником, что мне это не удалось, — о чем я, однако, не жалею. Так как все столики уже были заняты и для преподобного отца не находилось пристойной партии, то хозяева были в затруднении, к чему им пристроить своего почтенного духовника, и решили принести ему в жертву мое бесприкаянное недостоинство.
С этою целью меня немилосердно придержали и представили протоиерею с рекламирующею аттестациею, как автора «дьякона Ахилки» 2.
Но преподобный отец сначала был неутешен: подав мне руку, он поправил у себя на груди важные кавалерии 3 и обратился к хозяевам со словами горького упрека:
— Ахилку мы читали, и кто оного автор — знаем, а чтобы своего духовного и венчального отца в святой день без пульки оставить, так это можно сделать только совсем забывши закон и религию.
Но, однако, потом дело обошлось, и притом к неописанному моему удовольствию, потому что я встретил в отце протоиерее человека чрезвычайно приятного: умного, доброго и большого практика.
Как только хозяева устроили его за одним столом «в мотью» 4, он перестал негодовать и, усевшись в мягком кресле, позволил мне заговорить с ним об одном, некогда сильно меня интересовавшем, церковном деле.
Поводом к развившейся у нас интересной беседе послужило одно чрезвычайно казусное событие, о котором в свое время много говорили в русской печати, но никогда не коснулись того, что в этом было самого возмутительного и самого интересного и прямо било в глаза...

...Батюшка всё это мне и разъяснил, и притом так обстоятельно, как может разъяснить человек, стоящий на высоте своего пастырского призвания и имеющий ум тонкий и проницательный, а знание сердца человеческого самосовершеннейшее...

...В старину, например, тайнобрачие часто по страху делалось. Мне мой дед рассказывал, как он в царствование Екатерины одного помещика с насильно увезенной боярышней венчал. Взяли дедушку обманом, из дому вызвали, да первое дело, благослови Господи, веревочную петлю ему на шею накинули и повели в церковь. Дедушка думал, разбойники, — грабить храм хотят, и ключи им выставляет: «Берите, дескать, всё, что хотите — последнюю ризу с царицы небесной снимайте, только мою грешную душу пощадите». Но видит: помещик и его люди стоят в церкви и пучки розог держат. «Венчай, говорят, сию минуту, а то запорем или на колокольне повесим».
Дедушка был уже очень старый старичок и до беспамятства перепугался, но одно только вспомнил — про архиерея.
«Смилуйтесь, — говорит, — наш архиерей змей этакий безжалостный, он узнает, тогда меня расстрижет, и моя старуха попадья без хлеба околеет».
А помещик отвечает:
«Не блекочи, старый баран, о пустяках: кому он архиерей, а кому всё равно что ничего. Сейчас надевай ризу да пой покороче, за нами погоня скачет. Успеешь обвенчать — я тебе за это выгон целины дам и до смерти вашей с попадьею месячину давать буду, а не сделаешь по-моему, сейчас повешу».
Дедушка поклонился и стал облачаться, только просил, чтобы с него петли уже и не снимали, на тот конец, чтобы всё-таки оправдание было.
— Так он и венчал их в петле?
— Так и венчал: впереди вокруг налою гайдук идет и деда ведет на обрывке, а он молодых ведет за руки.
— Что же — значит, дед ваш сделал дело невеликодушное.
— Чем-с?
— Способствовал насилию: вы же сами говорите, что невеста была взята насильно.
— Да разумеется, только ведь это дело-то, государь мои, всё под петлей шло. Ишь вы, захотели еще при наших порядках геройства! Героев, сударь, вообще на свет родится не много, да много-то их и не нужно, а особенно на Руси их не требуется. У нас ведь их не жалуют. И знаете, через что?.. Хлопотно с ними. Право. Вот посмотри, например, на нас теперь откуда-нибудь честные люди — могут сказать, зачем это здесь всё в карты играют, а не занимаются чем-нибудь серьезным; а займись-ка серьезностью — скажут: что это они засерьезничали: о чем закручинились? Послать-ка к ним того, другого да третьего, разогнать им кручину... Ну их совсем, лучше шлепай картой да шлепай — покойнее. Или всё говорят: мало правды на свете. И оно точно: ее мало. А начни-ка иному правдолюбцу всю правду-то сказывать, так он и слушать не станет, да еще «беспокойным» прозовет. Оттого и нет правды...
А что до духовенства, то попишки наши, конечно, худы, но, поверьте, они по нашему времени такие и надобны. И это не от крови, а от тьмы века сего — от духов злобы поднебесной. Были бы у нас и не такие попы, да... говорить только не хочется. А то я, не выходя вот из этой же самой семейной моей, так сказать, хроники, имею тому доказательство, что попики с огоньком у нас бывали и есть, но только они нам не годятся, и ждет их конец часто бедственный.
Это касается родного брата моего отца и моего дяди, тоже сельского священника той же губернии, откуда все мы родом, а начало тому делу восходит к двенадцатому году.
Дядюшка, отец Алексей, был старше моего отца и поступил на место того самого деда, который с веревкою на шее помещика венчал. А был он человек, по тогдашнему времени, нового поповского закала, что называлось, «платоновского» — разумеется, не по Платону-философу, а по митрополиту Платону Левшину, которым тогда по семинариям восторгалось немало пылких и благородных юношей и пламенно старались ему подражать в высоте мысли, в стойкости нрава, в достоинстве поведения и в благородстве чувств, да наставшая вскоре затем филаретовщина9 всех их свела и скорчила.
Вот такой был и дядя, от которого произошел на свет мой двоюродный брат, знаменитейший и самый благонамереннейший из наших нынешних тайнобрачных венчальников...

...— Что же, — говорю, — ваш дядюшка действительно показал своего рода героизм.
— То-то героизм, зато оно ему худо и вышло. Героизма-то, повторяю, у нас не жалуют. Так это прочитать где-нибудь о герое, который действовал при царе Горохе или хоть и недавно, да только не на нашей земле, — это мы любим; а если у себя на дворе что-нибудь хоть мало-мальски с характером заведется, так и согнем его сами в три погибели. То было и с дядею: вместо того чтобы его взять да перевести на другое место от разлютовавшегося помещика, его взяли да нарочно там и оставили. И что он только, бедный, вытерпел в этом загоне: и архиерей-то его ненавидел, и консистория-то его гнала, и помещик-то его гнал, на двор его помещичий не пускали, собаками псари не раз травили и, наконец, до того довели, что он с ума сошел и, точно как та баба Химка, всё, бывало, сидит, как подстреленный голубь, и стонет:
«Куда деться? Куда деваться?»
Ужасное это было зрелище. Помню его: бывало, дни и ночи всё сидит в батрацкой избе на холодной печке и всё одно жалобно стонет:
«Куда деться? Куда деваться?»
В одну сторону метнется, голосит: «Куда деться?», и сейчас в другую повернет: «Куда деваться?» Всё, видите, мерещились по одну руку архиерей, по другую барин. Насилу Господь его вспомнил: дочернину свадьбу за дьячка справляли после крещения, да за суетами про него позабыли — он и замерз в холодной избе на нетопленной печке. Утром после свадьбы пришли к нему, а он лежит мертвый, скорчившись, и ручку крестом сложил: верно, в последнюю минуту в себя пришел и Богу помолился о себе и о своих мучителях. Вот вам и пример нравственного, как вы говорите, героизма и того, чем он для нас на Руси увенчивается. Жестко, сударь, жестко на Руси геройствовать... Рассказчик вздохнул и добавил:
— Так вот, с детства-то видев это направление и эту практику, молодое-то поколение наше и росло до того возраста, до которого нынче выросло, и выработало себе то, что у нас всего необходимее, а именно не героизм, а практицизм...

...Такой случай мой собеседник рассказал мне, даже не отделив от него немножечко и самого себя.
Я продолжаю и доканчиваю его беседу, а с нею и мои очерки.
— Ко всему нынешнему тайнобрачию, — изрек он, — как к каждому историческому явлению, надо относиться беззлобно и с рассмотрением. И когда так станете смотреть, то и увидите, что оно потребно и отвечает времени. А по сему времени даже и самые залихватские «венчальные батюшки» тоже в своем роде нужны и полезны. Право, полезны: в большом хозяйстве всё пригождается. И хотя я их методы без узлов шить в принципе и не одобряю, но знаю, что и это иным впрок пошло.
Я было обнаружил попытку выразить некоторое сомнение, но батюшка, заметив это, придержал меня за руку и
сказал:
— Не спешите поспешать. Я живой случай знаю, где, если бы не эта благодать, так нельзя было бы оказать помощи очень жалким людям, которые однажды пришли ко мне с преудивительною историею.
Лет восемь назад ко мне в дом хаживала дочернина подруга. Славная девица Нюточка — всё они с моей дочерью в четыре руки играли. Но потом она вдруг как-то сникла. Перестала ходить, — я этого не заметил, а потом, когда дочь скоро замуж вышла, то я и совсем про эту чужую девочку позабыл. Проходит так год, два и три — и пять лет, но вдруг тоже вот так, в летнее время (у меня замечательно, что большая часть казусов со мною всё летом случается, когда я в одиночестве дома бываю), приходит ко мне некая молодая особа женского пола, с виду мне незнакомая, собою, однако, довольно благоприличная, но смутная и чем-то как бы сильно подавленная. Я думал, что потеряла себя и, верно, хочет исповедоваться, но вышло другое. Называет себя по имени и говорит, что была она подругою моей дочери по гимназии, а потом пошла достигать высшего знания, но не сподобилась оного, потому что попала в некоторые «трудные комбинации». Словом сказать, дойдя, вместо научного совершенства, до нищеты и убожества, вспомнила о своей подруге, о моей дочери, и пришла просить ее, не может ли она достать ей где-нибудь переводов.
Ужаснуло меня это младенчество просьбы и младенчество странного ее вида.
— Извините, — говорю, — дочери моей здесь нет: она уже давно замуж вышла и живет в другом городе, да и переводами не занимается, а наипаче занята домашним хозяйством и чадорождением. Поэтому если бы вы и писать ей захотели, то это будет для вас бесполезно...

...— А в городе-то, — говорю, — у вас есть приют?
— Нет, — отвечает, — нету, да это ничего не значит: теперь тепло — я ночь по бульвару прохожу.
— Как проходите?
И, не дождавшись, что она мне ответит, скорее взял ее обеими руками за голову, поцеловал в темя и говорю: — Ничего я, бедное дитя, не понимаю, что вы мне такое рассказываете. Вы ко мне с своими «комбинациями» точно пришелица из другого света упали. Но я во всяком случае не ксендз, чтобы вас укорять, и не протестантский пастор, чтобы от ваших откровений прийти в ужас или в отчаяние, а как простой поп я только вас на бульвар ночевать не пущу. Вот у меня вся пустая квартира к вашим услугам, а на кухне есть баба-старуха смотрелка. Я ее сейчас к вам призову. Разуйте поскорее свои бедные ноженьки, напейтесь чаю да ложитесь на диван в гостиной спать. А впрочем, я старик, — со мною и с одним не опасно оставаться.
Она согласилась. И всё это как-то тупо: и одно предполагает, и сейчас другое располагает, на всё согласна — и всё как не живая. Видно уже, что весь человек в ней домертва в порошок растолчен.
Ужасно мне ее стало жалко. В голову впало: как такой горемыке на свете жить? Свои дети у меня хорошо устроены, благодаря Бога и добрым людям, потому что заботился о них, да к тому же они дети иерейские — в свете могли ход иметь, а эта тля беспомощная: кем она покрыта? Может быть, с детства на произвол пущена. А всё же вон в ней еще что-то доброе ерошится: и за наукою она стремилась, и мужа своего гражданского отдала на подержание, а теперь как кошка мечется и своих котят по сторожкам носит... И всё это во имя чего-то возвышенного. Право, точно пришлецы из другого мира, а между тем страдают как люди. Оставил я ее и пошел на вечер к коллеге, у которого самовластная жена — она зимою ему не позволяет в карты играть, так он летом, приезжая с дачи на служение, и собирает кружочек.
Застал там близких и искренних и «венчального батюшку». Провинтил в винт рублей за сорок и, по склонности человеческой, сваливаю всю вину этого проигрыша на кого-нибудь другого.
— Это, — говорю, — ребята, я так провинтился от расстройства: одна девчонка меня нынче очень размазала. — И рассказал им о своей гостье...

...Я взял этот манускрипт в карман, надел новую ряску и пошел к генералу, которого, как вам говорю, еще в малых чинах коротко по картам знал. Отлично, шельмец, с табелькой играл и вообще был чудесный парень — любил выпить и закусить, и отношения наши, по-полковому, были на «ты».
Конечно, honores mutant mores 20, — может быть, он и переменился, но я как-то этого не надеялся и решил держаться с ним на прежней ноге.
Велел о себе доложить, а сам стал перед зеркалом, чтобы орденки поправить. Но в это же зеркало и вижу: он в ту же минуту выходит, прямо ко мне, крадется и — цап сзади ладошами глаза мне и закрыл.
— Жоздра!—говорю,—радость моя,—это ты.
— А ты, — восклицает, — почему узнал?
— Мудрено ли узнать: кто, кроме тебя, может мою священную особу за лицо брать, а к тому же я и в зеркало тебя видел. Давай поцелуемся. Я, — говорю, — к тебе по делу, Жоздра.
Его Егором величали, но мы его Жоздрою звали, потому что так ему одна некогда влюбленная в него простонародная девица белошвейка писала...

...Собеседник мой подал мне руку, которую я придержал и спросил:
— Но неужто же у нас никто не может помочь вместо всей этой городьбы прямую улицу сделать?
— А об этом нам еще ничего не известно. Впрочем, никогда ни в чем не должно отчаиваться: одна набожная старушка в детстве меня так утешала: всё, говорила, может поправиться, ибо «рече Господь: аще могу — помогу». Где она это вычитала, — я тоже не знаю, но только она до ста лет благополучно дожила с этим упованием, чего я и вам от души желаю...

1 Столичный протоиерей... — А.Н.Лесков имел в виду настоятеля петербургского храма Спаса на Сенной — Иоанна Образцова.
2 ...автора «дьякона Ахилки»... — т.е. хроники «Соборяне».
3 Кавалерии — ордена, так как их обладатель именовался «Кавалером орденов».
4 «в мотью»... — в место, откуда невозможно выбраться (см. однокоренные орловские слова: «мотья», «мотянка».

20 Почести меняют нравы (лат.).