Лавровы

[q]

Дед мой по отцовской линии, Василий Иванович Лавров, был провинциальным стряпчим. Старший сын его — Нил — артиллерист (или фейерверкер, как тогда говорили) был убит под Плевной в 1877 году во время русско-турецкой войны. Я видел только его фотографию в солдатской шинели. Другого брата отца — дядю Петю — я знал хорошо и очень любил. Это был человек ненасытного любопытства, исходивший пешком всю Россию. В нем жил дух странничества, и, если бы это слово не приобрело ныне дурного смысла, я сказал бы, бродяжничества. Когда он появлялся в нашем доме, начинался переполох. Приходил дядя Петя всегда с черного хода, обычно в обеденное время, разумеется, без гроша в кармане. Впрочем, денег у него вообще никогда не было. Отец тащил его в ванную, а затем гость получал чистое белье, один из отцовских костюмов и занимал место за обеденным столом. Он рассказывал много интересного, и мне казалось, что всего увлекательнее быть бродягой. После революции дядя Петя женился на чудесной женщине и стал железнодорожным служащим.
Отец мой — Сергей Васильевич, как и его братья, окончил двухклассную (четырехгодичную) церковно-приходскую школу. Но, любознательный от природы, он, тринадцатилетний мальчик, уехал из Егорьевска, где жила семья, в Петербург. Поступил там в третью гимназию, которую окончил с золотой медалью. Столь же успешно он закончил позднее Петербургский университет, причем сразу по двум факультетам — и тоже с золотой и серебряной медалями. Свою трудовую деятельность он начал педагогом Ларинской гимназии, названной так по имени купца, деньги которого послужили основой для ее учреждения, а в 1908 году был назначен директором гимназии Человеколюбивого общества и занимал этот пост до 1918 года. Отец свободно владел греческим, латинским и французским языками, превосходно знал русскую и иностранную литературу, любил музыку и театр, особенно оперный. Помню, как он приобрел два абонемента в Мариинский театр, правда, в последнем ряду галереи. Выбраны эти места были не из экономии, а потому, что отец не любил смотреть на сцену, а предпочитал слушать, закрыв глаза, пение и оркестр. Слышимость же в последнем ряду галереи Мариинского театра была превосходной. Из-за занятости отец не всегда мог и хотел идти в театр, и тогда это удовольствие доставалось нам, детям. Но о своих ранних театральных впечатлениях я расскажу позже.
Отец мой был не только хорошим педагогом, но и превосходным организатором. При нем весьма заурядная, чтобы не сказать хуже, гимназия сделалась одной из лучших в Петербурге. Основную часть ее воспитанников — для того и создавались учебные заведения Человеколюбивого общества — составляли приютские дети и дети бедняков. Отец неуклонно придерживался устава общества и всегда отклонял просьбы влиятельных и состоятельных родителей о приеме в гимназию их сыновей, так как это неизбежно ограничило бы число мест для тех, кто не мог платить за обучение в других учебных заведениях. Выше всего отец ставил выполнение долга. Он не был педантом, «человеком в футляре». Но я не хочу приукрашивать правду. Выходец из бедной семьи, с трудом, благодаря врожденным способностям, выбившийся в люди, он не мог или не хотел осознать несправедливости царского строя, считал его законным, незыблемым и поэтому Февральскую, а тем более Октябрьскую революции воспринял как крушение мира, в котором жил. В 1918 году я провожал отца, уезжавшего в Егорьевск. На перроне перед отходом поезда он поцеловал меня, что случалось нечасто. С той поры мы его больше не видели. Позднее узнали, что он покинул Россию и поселился в Белграде, где продолжал свою педагогическую деятельность. Умер он в 1944 году и похоронен там на русском кладбище.

[/q]