Немецкие колонии в Беларуси (Белоруссия (Беларусь)) : ВГД

Встретилось и похожих материалов по истории Беларуси на сайте я не встречала. Дабы не пропало, копирую статью полностью со ссылкой на первоисточник:

http://homoliber.org/ru/rp/rp020110.html

Виктор Пичуков (Гомель)

От крестьянки-колонистки до спецпереселенки: трагический путь немецкой женщины Советской Беларуси в межвоенный период

Пролог

В июле 2000 г. этнологическая экспедиция Гомельского госуниверситета им.Ф.Скорины, изучавшая историю и культуру населения так называемых "национальных меньшинств" (небелорусских этносов) белорусского Восточного Полесья (Мозырского) в 1920-30-е гг., посетила деревню Роза-Люксембург Ельского района Гомельской области. В межвоенный период это был один из центров компактного проживания немецкого населения БССР.

Участникам экспедиции представилась возможность познакомиться и проинтервьюировать несколько местных жителей-уроженцев данной деревни, в том числе и двух немок 1920-х гг. рождения. Эти две немки -- все, что осталось от прежней местной немецкой общины. Значительная часть соседнего Наровлянского района в настоящее время входит в зону Полесского радиационно-экологического заповедника -- "наследия" аварии на Чернобыльской АЭС. Население выселено, многие населенные пункты ликвидированы. А в 1920-30-е гг. здесь немцев проживало даже больше, чем в Ельском районе.

Бывая в этих краях в начале 1980-х гг., работая со студентами -- выходцами из этих мест, автор статьи имел весьма смутное представление о каких-то "местных немцах", осевших на полесской земле еще будто бы в эпоху Екатерины II. Это воспринималось как очередной "экзотический штрих" в насыщенной историческими событиями судьбе многонациональной белорусской земли...

Вместе с тем в межвоенный период Мозырское Полесье являлось территорией компактного и устойчивого проживания основного количества всего немецкого населения Советской Беларуси. По данным Всесоюзной переписи населения 1926 г., из 7075 немцев, проживавших в БССР, 3356 человек (46,6%) приходилось на Мозырский регион (3294 человека в сельской местности и 62 -- в городской). Абсолютное большинство (69,2%) сельских немцев республики проживало на Мозырщине [1]. Безусловно, в количественном отношении данная территория уступала обширным немецким анклавам в СССР -- Республике немцев Поволжья, Украине, Сибири, Северному Кавказу (всего в Советском Союзе на 1926 г. насчитывалось 1238549 человек немецкой национальности-граждан СССР) [2], но это не умаляет ее общекультурологической значимости. Более того, история и культура немцев именно белорусского Полесья до сего времени остается обделенной вниманием историографов немецкого населения СССР.

Раздел I. 1920-е годы: "Kinder, Kuche, Kirche" -- "Леса, болота и пески..."

-- 1 --

Складывание местной немецкой общины началось с 1909 г. До этого немцы в основном жили на Украине (Волынь), где арендовали помещичью землю. После осложнения арендных отношений они переселились в соседнюю Мозырщину, купили землю у местного помещика Анзельмова (Анзельма) [3].

Во время Первой мировой войны многие немцы уехали из Мозырского Полесья. Помимо спасения от военных бедствий, это было вызвано также политикой российских властей по "очистке" приграничной полосы Российской империи от "неприятельских выходцев" -- австрийских, венгерских и германских переселенцев. По законам от 2 февраля 1915 г. и 13 декабря 1915 г. эта категория местного населения должна была прекратить свое землевладение и землепользование. Земля и имущество по возможности продавались, люди выезжали. Законы не распространялись только на те немецкие семьи, члены которых служили в царской армии. В 1915 г. в связи с приближением линии фронта русское военное командование издало приказ о выселении немцев-колонистов из прифронтовой полосы в 24-х часовой срок. Много немцев покинуло Полесье с уходящими кайзеровскими войсками в 1918 г. [4].

В результате вынужденных миграций немцев разбросало по различным местностям: внутренние российские губернии, Русский Север, Средняя Азия, Польша, Германия. После окончания войны, перехода от внутриполитических коллизий (1917 г., гражданская война) к мирной жизни ситуация стабилизируется. Многие немцы приезжают обратно на Полесье, мужчины возвращаются из армии и германского плена, семьи воссоединяются. Жизнь нормализуется. К началу 1920-х гг. немецкое население представляло собой значимое и самобытное этнокультурное явление в регионе.

С начала поселения на Полесье немцы жили колониями, состоявшими из отдельных хуторских хозяйств: в Наровлянском районе это были Березовка, Антоновка, Красиловка, Майдан, Осиповка, Хатки и Дубровская; в Каролинском (Ельском) -- Анзельмовка (с 1929 г. переименована в Роза-Люксембург) и Наймановка.

С середины 20-х гг. и до конца 30-х в Советской Беларуси имелось 2 немецких национальных сельских совета на Мозырщине: Березовский в Наровлянском районе и Анзельмовский (с 1929 г. им. Розы Люксембург) в Ельском. Количество населения менялось в связи с естественным приростом и миграциями. Имеющиеся статистические данные (иногда противоречивые) дают возможность представить динамику немецкого населения в целом.

Так, в Анзельмовском сельсовете, по данным на 18 декабря 1926 г., немцев насчитывалось 612 из 911 человек всего населения, в 1927 г. -- 659 из 1007, в 1929 г. -- 731 из 1068. В Березовском сельсовете в 1926 г. немцев было 1555 из 1656 человек всего населения. В 1927 г. в Наровлянском районе жило 1968 немцев, из них 1483 человека в Березовском сельсовете, 475 -- в Хатковском. В 1929 г. в Березовском сельсовете немцев было 1431 из 1567 человек всего населения [5].

Ареал компактного проживания немцев распространялся и на Лельчицкий район. По разным источникам, в 1925 г. здесь было от 183 до 215 человек немецкого населения. В 1931 г. в трех деревнях района (Дубницкой, Средних Печах и Дубровке) насчитывалось 33 немецких хозяйства (семьи) [6]. Компактные "островки" немецкого населения имелись также в Житковичском и Речицком районах.

-- 2 --

Сельский характер местных немцев предопределял профиль экономического уклада их жизни. Территория проживания немцев-колонистов Мозырщины характеризовалась малоплодородными землями. "Леса, болота и пески" -- так описывался регион в официальном документе.

"Пахотные земли... состоят преимущественно из оподзоленных супесков и песков, с высокими грунтовыми водами, которые во время выпадающих осадков совершенно затопляются. Расположены эти земли в низинах на бывших лесных вырубках в значительной части заболоченных, также заболочены все сенокосные угодья" -- вот развернутая характеристика почвенно-климатических условий региона. Весной и осенью поля и сенокосы заливались половодными водами. Ирригационная система, создание которой началось до революции 1917 г., была запущена. В целом рассматриваемая территория являлась зоной рискованного земледелия с малоплодородными почвами и низкими урожаями хлебных культур -- 10-15 (по другим источникам -- 25-30) пудов с гектара [7].

"В хозяйственном отношении немцы стоят выше окружающего населения..." Цитата, взятая из центральной газеты БССР "Звязда" от 26 июля 1923 г., адекватно оценивает экономическое положение немецкого сельского населения. Поселившись на Полесье, немцы сориентировали свои хозяйства на животноводство молочного направления и придерживались данного типа хозяйствования в 20-е гг. Уже перед Первой мировой войной молочные хозяйства немцев достигли значительного развития и являлись высокорентабельными. Очевидно, данная культура хозяйствования сложилась еще в украинский период жизни белорусских немцев-колонистов.

Рыночная направленность хозяйств проявлялась в использовании породистого молочного скота. Коровы в немецких колониях давали до 18 л. молока (по данным на 1930 г.). Немцы держали так называемые "колонистские" ("немецко-колонистские") породы -- черную и красную "немецкие". Популярны были и метисы иностранных пород -- голландские симменталы и др. Немецкая порода коров составляла значительную часть местного племенного скота и охотно покупалась колхозами. Для кормления коров колонисты все больше сеяли клевер, вику, выращивали овощи. Из других сельскохозяйственных культур были распространены рожь, овес, гречиха, горох. Для нужд семьи держались овцы и свиньи. Разводили домашнюю птицу [8].

Основой немецкого хозяйства являлась корова: она была главной, основной кормилицей, а деньги, вырученные от продажи молочных продуктов, давали возможность купить все необходимое. В 1930 г. считалось, что наличие 2-3 коров обеспечивает стабильное проживание семьи [9].

Корова в немецкой семье была объектом всеобщей заботы. Если у окружающего ненемецкого населения, в частности, белорусского, традиционно считалось, что хозяйственная прерогатива мужчин -- это содержание лошади и труд с ее использованием, а женщин -- занятие коровой, то в немецких хозяйствах такого разделения не наблюдалось. Среди немецкого мужского населения были развиты кустарные промыслы -- столярный, слесарный, плотницкий и т.п. Женщины-немки занимались ткачеством.

Высоким уровнем развития отличалась кооперация в среде немецких крестьян-колонистов -- как в потребительской, так и в производственной форме. Успешно функционировали молочные общества (артели) -- объединения по сбору и переработке молока. В Березовском сельсовете общество "Чырвоная кветка" на 1 января 1927 г. насчитывало 195 пайщиков, на 1 августа 1927 г. -- 317, в 1928/29 г. объединяло 667 семей, в 1929/30 гг. -- 675. Молочная артель "Колонист" Анзельмовского сельсовета в 1927 г. объединяла 61-68 хозяйств, в 1928 г. -- 165, в 1929 г. -- 218, в 1930 г. -- 250-268. Во всех указанных случаях количественно доминировали немецкие хозяйства. К 1930 г. молочные общества отмеченных сельсоветов объединяли около 900 хозяйств, в том числе основную часть немецких крестьян Мозырщины. Официальный источник отмечал, что немецкое население охвачено обществами почти полностью и является главным сдатчиком молока [10].

Общества производили сливочное масло, варили сыр, в том числе и голландский. Данная сфера производственной деятельности немецкого населения была уникальна в экономическом смысле. В 1929/30 гг. молочная кооперация Анзельмовского сельсовета выработала 88,7% всего масла, произведенного в Ельском районе [11], а всего район насчитывал 14 сельсоветов.

-- 3 --

"Быт патриархальных времен..." Это официальное определение характера традиционной жизни немцев в 20-е гг., безусловно, тенденциозно. Оно обусловлено своеобразием немецкого этнокультурного комплекса в местном национально-культурном контексте, его часто непонимаемой нетипичностью. Вместе с тем эта краткая характеристика свидетельствует о наличии устойчивых специфических компонентов в этноконфессиональной культуре немцев.

К сожалению, недостаток репрезентативных этнографических материалов затрудняет максимально объективное и всестороннее освещение сюжета. Имеющиеся историографические разработки по "российским" немцам не затрагивают рассматриваемого региона. Этот аспект практически обойден и в белорусской историографии [12]. Поэтому мы можем восстановить картину лишь в общем. При этом использованы архивные материалы и устные сведения Кулевец (Верман) Берты Карловны (немка, 1931 г.р.) и Скоростецкой Нины Михайловны (белоруска, 1924 г.р.) -- обе уроженки д. Анзельмовка.

Целесообразность, рачительность, аккуратность, стремление к порядку -- вот качества, которыми можно охарактеризовать быт немецких крестьян.

Дома (хаты), как правило, были срубного типа, из осины и ольхи. Из сосны и ели не строили. Крыши крылись гонтом. Дом и основные хозяйственные постройки находились под одной крышей. Как отмечают информаторы, во дворе был полный порядок, трудно было найти лишнюю травинку. Усадьбы ограждались живой изгородью -- елями, вербами. Таким образом сад оберегался от заморозков. Дерево экономили, печи зимой топили слабо, согревались перинами. Для их изготовления разводили гусей, которых во время холодов могли держать в доме. В целях экономии в качестве подстилки для коров использовали листья деревьев, а не солому.

Повседневной одеждой немцы практически не отличались от окружающего населения. В пище для приготовления многих блюд использовали гусиный жир. Традиционным было употребление сливочного масла, сыра. Распространенным блюдом были клецки.

Для определения количественного состава немецкой семьи нами были использованы некоторые статистические данные по Роза-Люксембургскому сельсовету на 1934 г. [13] и анкеты арестованных немцев за 1932, 1933, 1935, 1936, 1938, 1941 годы [14]. В первом случае в 136 учтенных семьях в целом насчитывалось 760 человек (одиночки не учитывались). В семьях было от 2 до 11 человек. В среднем на семью приходилось 5,6 человека, при этом семей из 5 и более человек было 71. Во втором случае в 90 семьях было в целом 460 человек. Семья в среднем составляла 5,1 человека. В 51 семье имелось 5 и более человек.

Браки у немцев, как правило, были не смешанные, одноэтничные -- между жителями разных колоний. По официальным данным, в 1924 г. в Европейской части РСФСР (а Наровлянский регион в это время относился к РСФСР) из 5786 браков, заключенных с участием немцев (немок), 5210 являлись моноэтничными -- между немцами [15]. Однако в данном случае нужно учитывать, что фактор расширения межэтнических контактов больше относился к городской среде. Применительно к сельской (полесской) глубинке (Мозырщине) степень национальной однородности немецких браков являлась более высокой.

Свадьба предварялась обрядом сватовства и приглашения гостей. Он был столь экзотичен для местного ненемецкого населения, что упоминается даже в официальном отчете Каролинского райкома КПБ за 1926 г.: "Перед свадьбой виновник торжеств -- жених садится верхом на маленькую разукрашенную лошадку и въезжает прямо в комнату, приглашая хозяина в гости" [16]. Аналогично сват на украшенной лентами и цветами маленькой лошади заезжал и разворачивался в доме молодой, в котором хозяином были открыты все окна.

Для свадьбы жених готовил спиртное, невеста -- закуски. Свадьба начиналась обычно в субботу в 10 часов утра и длилась до 10 часов вечера. В воскресенье торжество продолжалось. На свадьбе присутствовали только приглашенные люди, выпивали то количество спиртного, какое им наливали. Всякая "самодеятельность" в этом вопросе исключалась.

Радости в жизни были неразделимы от горестей. Умерший до похорон (погребения) 3 дня лежал в специально оборудованной яме на помосте. Все это время, как и на похоронах, исполнялись траурные песни, читались молитвы. Голошений не было. Хоронили покойника в черном одеянии, без покрывала. В траурном ритуале участвовали только приглашенные.

-- 4 --

Показателем устойчивости традиционной этнической культуры является немецкая ономастика. Рассмотрим динамику женского именника местных немцев. Для этого сделаем выборку женских имен ряда семейств (по уже обозначенным анкетам арестованных немцев): Абрам, Альбрехт, Бернт, Бубольц, Вернер, Витлиф, Гамарник, Гайн, Ганерт (Генарт), Гафке, Герзекорн, Гессе, Гинкельман, Гинц, Гоппе, Грапотин, Грасс, Домке, Доберштейн, Есвайн, Заржицкие, Кин, Крейнинг,

Кошуба, Кренц, Кроль, Крон, Кукук, Куцке, Куят, Лангус (Лянгос), Лейске, Либренц, Малон, Марон, Мац, Миллер, Мительштедт, Найман, Рац, Рейдер, Ренерт, Решке, Руди, Тимник, Турек, Шамуль, Шмидт, Шнайдер, Штайнбах, Шот, Штрайх, Фаль, Ферле, Фрихерт, Цайхнер, Элерт, Эцингер, Ябс, Янишевские, Янц.

Выделим три временных периода и посмотрим, какие женские имена были наиболее популярными в каждом периоде, какие -- устойчивыми на протяжении длительного времени.

Первый период -- имена родившихся до 1910 г., т.е. до времени начала складывания местной компактной немецкой общины. Это -- имена немок-мигрантов.

В данном случае 85 немок разных возрастов представлены 31 именем. Приведем эти имена с указанием количества людей, их носивших: Августа, Ольга (по 9), Альвина (6), Эмилия (5), Эмма, Матильда, Марта (4), Паулина, Отилия, Амалия, Анна, Ульда (Гульда), Лидия (3), Берта, Герта, Эрна, Ванда, Каролина, Мария, Иоганна, Тереза (2), Теофила, Софья, Адина, Эринстина, Христина, Сусанна, Фрида, Адолина, Антонина, Екатерина (1).

Второй период -- имена родившихся с 1920 по 1929 г.

В этом случае 97 немок представлены 37 именами: Ида

(по 10), Ольга (8), Эльза (7), Альмида (Альма), Эмма (5), Адолина, Берта, Лидия, Фрида (4), Анна, Марта, Отилия, Тереза, Эрна (3), Альвина, Антонина, Зельма, Герта, Мария, Милита, Софья, Эстер (2), Атона, Августа, Альфрида, Дина, Гульда (Гильда), Зента, Клара, Лилия, Маргарита, Матильда, Мета, Марихем, Паулина, Рута, Элизабет (1).

Третий период -- имена родившихся, начиная с 1930 г.

В данном случае 45 немок представлены 26 именами: Ольга, Ида, Зента (по 4), Герта, Зельма (3), Альмида (Эмильда), Берта, Марта, Теофила, Эльза, Эмма (2), Агнесса, Анна, Гульда, Валентина, Леокадия, Лидия, Лиза, Мильда, Мейта, Наталия, Одина, Отилия, Татьяна, Фрида, Эрна (1).

В целом представляется картина значительного многообразия немецких женских имен с устойчивым характером некоторых из них на протяжении длительного периода. При этом практически отсутствовала трансформация именной модели в именник окружающего этнического большинства.

-- 5 --

Характерной чертой традиционной этноконфессиональной культуры немцев являлась высокая и устойчивая религиозность. Большинство немцев-колонистов были лютеранами, меньшая часть принадлежала к общинам евангельских христиан (евангелистов) и христиан-баптистов (баптистов) -- по самоназванию -- или к так называемым "сектантам" -- по официальному определению. Анализируя состояние религиозности населения Мозырского округа в 1926 г., ГПУ отмечало, что "особенно твердую почву религия имеет среди немецкого населения ...последние далеко не изжили религиозного фанатизма" [17].

В жизни немецкой женщины религия являлась ее составной частью, как и семья, домашнее хозяйство, а во многом -- основным смыслом ее существования. Даже по внешнему (количественному) показателю женщины-"сектантки" не выглядели пассивней мужчин-сообщинников. Так, по официальным данным, в 1929 г. в Анзельмовском сельсовете из 371 немца в возрасте от 18 лет и больше "религиозными" лютеранами и сектантами были зарегистрированы 269 человек (139 мужчин и 130 женщин). При этом отмечалось, что данные занижены, т.к. не все верующие прошли регистрацию [18]. Такое явление было типичным для всего региона проживания местных немцев.

С начала 20-х годов в колонии Наймановка имелась община евангельских христиан "Heim der Bruder" ("Святой дом"). Сами они называли себя "Святые братья", а местные немцы-лютеране называли ее "Hopsbruder" ("Прыгуны"). В 1929 г. из 25 зарегистрированных в ней человек было 14 женщин [19].

Жизнь религиозных общин представляла собой хорошо отлаженный механизм. "Каждое воскресенье все от мала до велика ходят в церковь", "в простом доме выстроена кирха, которая каждый праздник бывает переполнена народом", -- свидетельствуют официальные отчеты властей. При общинах работали хоровые кружки, оркестры духовых и смычковых музыкальных инструментов. Так называемые "сектанты", в частности, баптисты, не отгораживались от остального немецкого населения. Их ежедневные собрания с хором и оркестром привлекали к себе людей. Большое внимание уделялось религиозному обучению и воспитанию детей в воскресных школах при общинах. Например, в Березовском сельсовете в 1929 г. работали 4 такие школы.

Верующие немцы поддерживали тесные связи с единоверцами из Германии, США, Канады, различных регионов СССР, были в курсе религиозной жизни их собратьев. Особенно в этом плане выделялись баптисты, имевшие постоянные контакты с другими регионами (Украиной, Северным Кавказом, Сибирью) через переписку, личные контакты, обмен делегациями. Неоднократно на Мозырщину приезжали немецкие баптисты-проповедники из Украины (Фриц, Гартман и др.). Периодически местную лютеранскую общину посещали немецкие пасторы (Кениксфельд из Киева, Улле из Житомира). Они проводили службы, венчали, выдавали справки о конфирмации, выполняли другие религиозно-церковные функции. Необходимую религиозную литературу (Библии, песни, псалмы) верующие получали из соответствующих заграничных центров (из Москвы и Одессы). Значительная часть литературы была дореволюционного издания [20].

-- 6 --

"Замкнутость на национальной и религиозной почве..."

В жизни местных немцев явственно прослеживается крестьянская приземленность, окрашенная национальным колоритом традиционной культуры и проникнутая высокой религиозностью. Она проходила в своем выверенном временем социокультурном формате -- семья, кирха, молитвенный дом, а в силу хозяйственной необходимости -- еще молочное общество, кооперация, рынок. Все это давало основание властям характеризовать жизнь немецкой общины как "консервативную", "замкнутую".

Немецкие мужчины в социальном плане были гораздо динамичнее женщин. Это вызывалось их статусом хозяина семьи, выполнением ими коммуникативных функций в отношении окружающего населения и государственных учреждений, осуществлении рыночных связей. Немецкая женщина жила в более замкнутом мире -- "Kinder, Kuche, Kirche". И если мужчины, даже проживая долгое время среди белорусского населения, как правило, плохо владели белорусским и русским языками, особенно письменностью, то женщины-немки и вовсе почти поголовно не понимали этих языков. Официальный документ 1925 г. свидетельствует, что "женщины говорят исключительно на немецком языке" [21].

Женщина-немка и любая общественная деятельность были несовместимы. "Женщине не место на собраниях" -- такова была убежденность немцев-мужчин [22]. Женщины поддерживали это мнение. Так, в 1929 г. в Анзельмовском сельсовете немки наотрез отказались от создания так называемого "депутатского собрания" -- женской организации, ориентированной на помощь властям в "социалистическом переустройстве" общества со стороны женщин. На собрании немки заявили, что "женщина не должна быть равной мужчине, что жена должна слушать своего мужа, что -- [если] сами [власть] не можете справиться с работой, [то] и женщины вам тоже ничем не помогут" [23].

В составе немецких сельсоветов в 20-е годы местных женщин-немок, как правило, не было. Избирательные кампании проходили при их минимальном участии. Так, по данным центральной газеты "Савецкая Беларусь" от 16 января 1931 г., в Березовском сельсовете в 1930 г. на собрания по перевыборам членов сельсовета из 362 женщин-избирателей приходило по 9-10 человек.

Адаптируясь в целом к политическому режиму, немцы, по большому счету, с апатией и безразличием относились ко всему, не связанному с их семейным благополучием. В 20-е годы у власти не было оснований обвинять немцев в политическом противостоянии [24]. Однако усиление командного, насильственно-репрессивного стиля руководства нарушило диалог, складывавшийся между немцами и властью на основе устраивавших обе стороны экономических отношений. Росло латентное противостояние немцев режиму.

Усиливалось настороженно-отстраненное отношение немецкого населения ко всем организациям и структурам, олицетворявшим власть. По официальной линии констатировалось, что "к коммунистам и комсомольцам отношение немцев весьма недоброжелательное", что они "в недостаточной степени симпатизируют членам партии". В 1928 г. немцы "провалили" на выборах председателя Анзельмовского сельсовета немца-партийца. Впоследствии была провалена и другая кандидатура: немцы узнали, что предлагается избрать тоже члена партии.

Из местных немцев в партии и комсомоле никто не состоял. Если таковые и были, то это были немцы пришлые или присланные. Аналогично этому немцы дистанцировали и от других общественных организаций. Так, в 1926 г. они бойкотировали запись в члены МОПРа ("Международная организация помощи борцам революции"), заявив, что пожертвуют и больше, чем сумма членских взносов, "только не выдавайте никаких книжек" (членских билетов): "коммунистами быть не хотим, нам билеты не нужны" [25].

Весьма устойчивые черты в культуре и психологии немецкого населения, такие, как истинная религиозность, дисциплинированность, болезненное чувство собственности и уважительное отношение к собственности чужой, следование нормам традиционного уклада жизни, ограничивали степень взаимной совместимости с окружающим населением.

-- 7 --

Вместе с тем, спектр отношений между немцами и иноэтничным населением был богаче одномерного подхода -- "черное-белое" и варьировался от дружественности до подчеркнутой холодности. Информаторы отмечали дружелюбность немцев, контактность с соседями. Последние, будучи приглашенными немцами на свои праздники, с благодарностью откликались, оставляя при этом свою хозяйственную и домашнюю работу. Безусловно, главным вектором во взаимоотношениях со стороны немецкого населения была избирательность по критериям порядочности человека, его трудолюбия и хозяйственной основательности, религиозной духовности, а не заангажированности во властные структуры. Так, на протяжении 20-х годов существовали тесные контакты по религиозной линии между немцами-баптистами и белорусами-евангельскими христианами (в 1925 г.), белорусской и немецкой общинами евангельских христиан (в 1930 г.) [26].

Проживание в иноэтнической среде требовало от немцев внутриэтнической консолидации, чтобы не ассимилироваться в национально-культурном плане, не "раствориться" в окружающем населении. Традиционная этноко-нфессиональная культура в целом, особенно религия, выполняла функцию социально-этнического интегратора. В религии, наряду с языком и традиционным бытом, проявлялась и сохранялась этничность немцев. Сетования властей в конце 20-х - начале 30-х годов на "национально-религиозное единство немцев", их "национальную сплоченность" объясняются провалом попыток расколоть немецкое население по надуманному "классовому принципу", противопоставить интересы экономически беднейшей части немцев ("бедняков") и зажиточной ("кулаков"). Немцы не пошли на навязываемую им подмену реального этнического родства социальным раздором в их среде. "На собраниях немцы называют друг друга братьями, хотя и не являются баптистами... Заявляют, что все равны",-- указывал в 1932 г. проверяющий из Москвы [27].

В целом, немецкое население Мозырщины в 20-е годы проживало достаточно устойчивой общиной с наличием необходимых структурных составляющих: саморегуляции, восполняемости, этноконфессионального единства и хозяйственной общности. Информационные связи как необходимый фактор функционирования данного этнокультурного комплекса реализовывались в личных контактах сообщников, общении с внешним миром по религиозной линии, через миграционный процесс, переписку с родственниками и т.п.

Немецкая женщина, менее выделявшаяся в социальном плане, находилась в тени от "мужских игр". В этот период она еще соответствовала хрестоматийному кредо -- "дети, кухня, церковь". Ее сакральное пространство ограничивалось домом, семьей, куда официальная идеология и культура не пробивались.

Раздел II. 1930-е годы: "Немцы не впряглись в общее строительство социализма в нашей стране..."

-- 1 --

Неприятие насильственного "счастья" немцами отчетливо проявилось в период коллективизации сельского хозяйства, круто изменившей жизнь немецкого населения. Немцы стойко не желали коллективизировать свои хозяйства.

К концу 1928 г. в Березовском сельсовете "вопрос о коллективизации не ставился". Власти отмечали, что "большинство немецких крестьян настроено против колхозов". "Население за последние годы пообстроилось, несколько укрепило свое экономическое положение и сейчас абсолютно ничего не хочет знать об объединении в коллективы... Приверженность к идивидуально-собственническому хозяйству у немцев значительно сильнее, чем у прочего населения" (эта информация относится к началу 1930 г.).

К весне 1930 г. в Березовском и и Роза-Люксембургском сельсоветах прошло до 20 собраний по вопросу коллективизации с участием районных и приезжавших из Минска советско-партийных работников. "Однако голосование за организацию сельхозартелей всегда давало одни и те же результаты: почти единогласное голосование против. Мало того, немецкое население не хочет слушать и бесед о колхозах, и всякое упоминание о последних возбуждает у них недоверие".

С 1931 г. власть постоянно подчеркивает необходимость "добиться решительного перелома в организации колхозов в немецких деревнях и создать все условия для втягивания основной массы немецкого... крестьянства в колхозы". При этом большое значение придавалось и "женскому фактору" -- требовалось "усилить активность трудящихся женщин, чтобы они являлись застрельщиками коллективизации" [28].

Но немецкая женщина не подходила для роли некоего социального "фактора", тем более не соглашалась играть ее для преобразования немецких крестьян-колонистов в советских колхозников. "Когда учительница белорусской школы в сельсовете им. Розы Люксембург пытается прочесть женщинам про колхозы, про выгоды последних для улучшения положения женщины, то последние не хотят слушать, а иногда попросту расходятся" -- так характеризовали власти типичное отношение женщины-немки к коллективизации [29].

Колхозное устройство было не совместимо и с глубокой религиозностью немцев. Так, немцы-баптисты проповедовали, что каждый, кто вступит в колхоз, будет иметь "печать на лбу". Эта аллегория, воплощавшая негативное отношение к контактам с официозом (отказ от различных подписей, паспортов, "запечатывания" договоренностей), по официальным данным, в первую очередь, подействовала на немок. Среди них распространилось мнение, что "в колхозах будут насильно заставлять отказываться от религии". С Украины доходили слухи о якобы изданном властями приказе, по которому "вступающие в колхоз могут 3 месяца верить в Бога, а после должны отказаться от веры". Немцы интересовались у представителей власти, "а можно ли организовать религиозный колхоз?". По официальным сведениям, жена баптиста Лапса (кол. Хатки) в начале 30-х годов предостерегала женщин от вступления в колхоз: "Лучше умереть с голоду, потому что там могут заставить идти против религии" [30].

Так же как немцы не могли понять начавшегося с конца 20-х годов неприкрытого насилия власти над религией, так не принимали они и некоторых ее нововведений, относясь к ним с опасением. "Приезжает какой-либо работник в колонию и объясняет, например, что в коллективах [колхозах] будут ясли, куда матери будут сдавать своих детей на день... Немцы, поняв, что у них совсем отнимут детей, "пришли в ужас" (свидетельство официального документа за 1930 г.). Детских ясель немецкая женщина не хотела, они противоречили ее традиционному представлению о характере семейного воспитания. Так что "освободить женские рабочие руки для колхоза" таким образом не получалось [31].

-- 2 --

Зимой 1935 г. жена Райнгольда Баумана заявляла: "В колхоз я ни за что не пойду, мой муж подал заявление в колхоз лишь для того, чтобы к нам не придирались" [32].

Во многих случаях для немцев-мужчин женщина выступала в качестве слабого, но все же "громоотвода" от гнева властей по факту отказа "коллективизироваться". В 1934 г. Фридрих Гайн и Райнгольд Драт -- жители д.Роза-Люксембург -- мотивировали свое невступление в колхоз тем, что их ругают и не пускают жены" [33]. Мол, женщина, что с нее возьмешь, однако, она -- хозяйка, жена, мать, и нужно мириться с ее мнением.

Моральную опору, надежду на лучшее в сложившихся условиях растерянности и безысходности женщина искала в религии: вера являлась жизненным стержнем, общение единоверцев -- и лютеран, и евангельских христиан -- осознанием чувства локтя, женской корпоративности. В 1935 г. на общем собрании жителей колонии Майдан баптистка Гартвиг заявила Розалии Шот, вступившей в колхоз: "Ты -- дура, ты же продала свою душу... и мы, сестры, тебя в свою среду принять уже не можем. Но если ты откажешься и выйдешь из колхоза, то мы еще более будем Богу угодны". Как отмечает источник, "после этого Шот Розалия начала плакать, не зная, что ей делать" [34].

Арестованный 23 июня 1941 г. за "религиозную антисоветскую деятельность" житель д.Роза-Люксембург Август Грасс показал на допросе 16 января 1942 г. в Новосибирске, что его невступление в свое время в колхоз объясняется нежеланием матери -- Грасс Отилии. "Мать была религиозно убежденная...". А до ее смерти в январе 1941 г. она являлась главой хозяйства. Даже мертвая женщина защищала своего ребенка [35].

Когда арестовывали хозяев-мужчин, вся тяжесть крестьянской работы ложилась на женские плечи, но когда арестовывали женщин, выживание детей, не говоря уже об их нормальной жизни, становилось проблематичным. Так, в 1933 г. хозяйство Иоганна Эсвайна из кол. Березовка "за невыполнение обязательств перед государством" было конфисковано. До этого, в 1930 г., Эсвайн был раскулачен и обложен "твердым заданием". Сам Иоганн был вынужден скрываться, а его жена Августа за невыплату налогов была осуждена на 5 лет тюрьмы. В том же 1933 г. были осуждены на заключение в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ) сроком от 5 до 10 лет их сыновья: Эдмунд (в возрасте 31 год), Адольф (25 лет), Павел (20 лет). Причина -- агитация среди немцев против коллективизации. Остались сын 16-ти лет, невестки, грудной внук [36].

Возникла целая прослойка немецкого женского населения, единолично ведущего свои хозяйства в отсуствие мужчин-хозяев, и прослойка эта постоянно увеличивалась. Осенью 1934 г. Альвина Бубольц из д. Роза Люксембург в своем хозяйстве имела 4 коровы, 2 телки, 1 лошадь, 2 единицы мелкого скота. При этом на ее иждивении после ареста и осуждения на 3 года ИТЛ (осень 1933 г.) мужа

Юлиуса находилось 5 детей: дочь Эльза 19 лет, сыновья Эдвард (12 лет), Рудольф (10 лет), Эмиль (8 лет), Август (4 года). А женщине было 40 лет... [37]. Данное явление становилось все более распространенным.

Несмотря на все невзгоды, немцы держались за свою, пусть и трансформированную властями, но все же хозяйственную самостоятельность. По официальным данным, в Роза-Люксембургском сельсовете в 1932 г. было "коллективизировано" 25 крестьянских хозяйств -- 10% от всех хозяйств сельсовета. При этом в колхозах не было ни одной немецкой семьи. В 1933 г. в колхозах находилось 38 хозяйств -- 17,5% от общего количества, в том числе одно немецкое хозяйство. В ноябре 1934 г. --- 87 хозяйств (41,4%), из них 30 немецких. В Наровлянском районе в 1934 г. из 430 немецких семей в колхозы входило 46, причем 28 из них вступило в колхозы в этом же году. С удовлетворением отмечаемый властями "надлежащий сдвиг -- перелом по коллективизации немецкого крестьянства" в 1934 г. -- был вызван массовыми репрессиями немецкого населения с осени 1933 г. и голодом 1934 г. [38].

-- 3 --

"Немцам в СССР делать нечего..." Эта мысль начала овладевать немецким населением, возникли эмиграционные настроения. Дело в том, что при всей кажущейся патриархальности и приверженности к традиционному укладу жизни немецкое население в вопросах, которые его касались, было достаточно информированным и весьма мобильным. Имея родственников на всей территории СССР и заграницей, в первую очередь, в Германии, США, поддерживая тесные связи с различными регионами по религиозной линии, немцы не ощущали информационного голода и имели потенциальную поддержку и опору.

До конца 20-х гг. внутренние миграции и эмиграция местных немцев в принципе были довольно обычным делом и не являлись каким-то сверхординарным явлением. Люди выезжали в Германию, США. Тяготение в близкую и родственную Германию сдерживалось экономическими трудностями Веймарской республики. Весьма соблазнительная эмиграция в США была сопряжена с необходимостью наличия значительных средств на переезд за океан. Так, в 1927 г. из Роза-Люксембургского сельсовета по вызову родственников выехало в США 5 немцев. Их семьи остались на Мозырщине и, по данным официального источника на 1930 г., следом не выехали "не то за отсутствием средств, не то по другим причинам". В 1928 г. отмечен факт выезда немецких семей из Березовского сельсовета в Уругвай [39]. С конца 20- х годов желание уехать в Америку поубавилось в связи с Великой Депрессией 1929 г.

Изменение политической обстановки в СССР с конца 20-х годов, выразившееся в нарастании тоталитарно-репрессивных тенденций, разворачивании насильственной коллективизации, по сути своей, изменило отношение немцев к эмиграции. Из возможной она становится жизненно необходимой. "Быстрый рост колхозного строительства привел к взрыву эмигрантских настроений среди немцев-колонистов",-- отмечалось в докладной записке ГПУ в 1930 г. Многие немцы стали получать письма от родственников в Германии и Америке с приглашениями о выезде [40].

Коллективизация являлась для немцев конкретным выражением формировавшейся "оси зла" в проводимой по отношению к ним государственной политике. Как немецкое население все более становилось для властей "неудобным этносом", так и власть для немцев все более олицетворялась с насилием. Именно нежелание вступать в колхозы было побудительным мотивом массового движения немцев за выезд в Германию. В период 1930-1932 гг. в немецких колониях неоднократно проходили многолюдные собрания. Избирались делегаты для обращения в германское посольство в Москве и консульство в Киеве, собирались деньги на поездки, однако безрезультатно. В конечном счете, немцам разъяснили, что получить иностранные паспорта, визы и выехать могут только германскоподданые [41]. Таковых практически не было.

Немцы не могли знать, что еще 24 января 1930 г. по линии ОГПУ БССР была спущена директива "решительно пресечь эмиграционное движение", которое квалифицировалось как "особая форма антисоветского движения" и было недопустимым и в экономическом, и в политическом отношениях [42]. Немцам оставалось еще больше уйти в себя, во "внутреннюю эмиграцию".

-- 4 --

В начале 30-х годов ряд регионов СССР (Украину, Северный Кавказ, Кубань, Поволжье, Северный Казахстан, Южный Урал, Западную Сибирь) постиг страшный голод. Территория Мозырского Полесья, начиная с 1933 г., также была поражена голодом. В заболоченной местности при отсутствии ирригационной системы в случае обильных осадков и осенне-весеннего половодья вымачивались посевы, затоплялись сенокосы. В результате, как отмечалось в докладной записке советско-партийного руководства Наровлянского района в ЦК и СНК БССР от 12 февраля 1934г., имел место "недород, поражающий южную часть района уже 4 года". При этом, "если в прошлые годы и в 1933 г. наибольшие обострения продовольственных затруднений мы имели весной и летом, то сейчас... значительная часть (20-30%) населения уже в январе-феврале не имеет хлеба и картофеля" [43].

Власти, естественно, не могли признать, что основная причина голода была не экологическая, а социальная. После выполнения обязательных поставок сельскохозяйственной продукции государству с учетом "недорода" и у колхозников, и у единоличников практически не оставалось средств для существования. К тому же хлебный рынок был централизован, а на "черном рынке" - взвинчены цены. Помощь, оказываемая государством, в первую очередь, была ориентирована на колхозников. "Колхозникам выдали значительно больше", "единоличники помощи не получают" -- характерные официальные свидетельства тех лет [44].

Многие немецкие семьи находились на грани голодной смерти. Трагизмом и безысходностью наполнены строки документа "Список граждан по Роза-Люксембургскому с/с, у которых не будет хлеба и картофеля до нового урожая 1935 г.", составленного осенью 1934 г. Из 16 семей списка 15 -- немецких, из которых 7 -- без хозяина ("муж осужден по линии ГПУ", "муж расстрелян", "муж умер" и т.д.), т.е. вся тяжесть забот по выживанию лежит на женских плечах.

Среди причин нехватки продовольствия отмечается отсутствие лошадей и семян для посева (почти у всех), у многих не было даже коровы. А в семьях -- дети. У Герман Эмилии -- 5 душ семьи, у Элерт Софии -- 7, у Герман Петруси -- 5, у Эбергарт Марты -- 3, у Эбергарт Агаши -- 3, у Мац Ванды -- 8, у Вайс Иоганны -- 7 [45]. Усиливается миграция немецкого населения. Если в конце 20-х гг. она была, в первую очередь, поиском спасения от коллективизации, то сейчас -- от голода. Массовый выезд из региона отмечается с весны 1933 г. Так, в 1932 г. в Роза-Люксембургском сельсовете насчитывалось 142 немецких двора, в 1933 г. -- уже 110. В январе 1934 г. власти отмечали, что по Наровлянскому району 400 крестьянских семей "находятся в состоянии кочевого населения", с осени 1933 г. по февраль месяц 1934 г. из района выехало около 500 семей, представлявших ранее единоличные хозяйства [46]. Значительную их часть составляли немцы.

Переселялись в Сибирь, на Украину -- к родственникам, в места компактного проживания немецкого населения. В 1935 г. отмечается устойчивая практика переселения на Северный Кавказ, в Республику немцев Поволжья. Официальные источники свидетельствуют, что часто немцы "производили вспашку земли, не засевая зерном, бороновали и ночью внезапно выезжали, оставляя свое недвижимое имущество на произвол судьбы". С согласия властей выехать было практически невозможно. Иногда мужья уезжали раньше, а уже потом женщины с детьми. Так, в ночь с 19 на 20 августа 1933 г. "гражданка колонии Анзельмовка Тадаевская (Тадевске? --В.П.) и жена Гессе Августа, мужья которых месяц тому назад уехали в Сибирь, распродали убранный урожай озимого, уборку сенокоса не производили... и уехали в Сибирь". Многие возвращались, не найдя лучших условий для жизни, либо на некоторое время, как Найман Герберт с женой, приехавшие летом 1933 г. "специально с целью убрать урожай озимого и уехать обратно" [47].

-- 5 --

В связи с голодом активизировалась помощь немцам, проживавшим в СССР, в том числе и на Мозырщине, со стороны зарубежных, в первую очередь, германских организаций -- "Братья в нужде", "Общество по оказанию помощи братьям в России", "Союз зарубежных немцев". Помощь имела адресный характер. Инициаторы на местах собирали заявления-просьбы и отвозили их в германское посольство в Москве и консульство в Киеве. Типично содержание одного из заявлений-просьб: Прошу обратить на мою просьбу внимание и дать мне помощь, т.к. мы сегодня помираем с голоду, нас Советская власть мучает, гонит в колхоз, но мы не идем, над нами издеваются, считают врагами, ...прошу поддержки, чтобы не умереть с голоду, я -- верующий" [48].

Заявления были и персональные, и коллективные. Германские диппредставительства через соответствующие организации в Германии организовывали денежные переводы (разовый перевод составлял около 8 немецких марок) и продуктовые посылки адресатам по линии "ТОРГСИНа". Помощь могла быть многоразовой. Акции по получению помощи приобретали массовый характер. К февралю 1934 г. около 75% всех немецких семей Березовского сельсовета регулярно получали денежные переводы, к апрелю месяцу этого же года -- 80% немецкого населения Наровлянского района.

В Ельском районе обращение за помощью, начавшееся в сентябре 1933 г., к февралю 1934 г. охватило 95% немецкого населения. Для советского режима формировался устойчивый образ местных немцев как "внутреннего врага". Этот процесс усугублялся и внешнеполитическим фактором -- приходом к власти в Германии национал-социалистической партии. Немцы СССР все больше рассматриваются как потенциальная опасность для советского государства. Поэтому кампания благотворительной помощи была квалифицирована советской властью и органами ОГПУ как "антисоветская", как "метод обработки немецкого населения на сторону Германии". Ее активистам инкриминировалось участие в "немецкой фашистской организации, созданной по заданию германских дипломатов" и ориентированной на "срыв всех мероприятий Советской власти и особенно коллективизации". Начались аресты. 20 немцев - жителей Наровлянского и Ельского районов в феврале-марте 1934 г. были осуждены на заключение в ИТЛ

на сроки от 3-х до 8-ми лет [49].

Однако 1934 год ознаменовался ростом движения за получение помощи. Кроме немецкого населения, в нем уже участвовали местные белорусы, украинцы, поляки, чехи. Движение охватило соседние с Наровлянским и Ельским Хойникский, Брагинский, Мозырский, Комаринский районы, сбор заявлений производился более чем в 30-ти населенных пунктах, охватив около 1000 семей. По данным на осень 1934 г., в этой кампании принимало участие население 12-ти сельсоветов Наровлянского района [50].

Женщина-немка не осталась в стороне от борьбы за выживание в сложившихся экстремальных условиях. В это время проявляется ее уже активное и действенное неповиновение официальному насилию. Если раньше ее функция в кампании обращения за помощью была пассивной (обсуждение с родственниками и подругами самого явления, согласие с мужем в необходимости подачи заявлений, их написание), то в 1934 г. она уже активно участвует в кампании. Женщины становятся агитаторами движения: они собирают заявления, отвозят их в Москву, Киев, во многих случаях заменив арестованных мужчин. Едут из полесской глуши. Большинство плохо владеет русским языком.

Бауман Августа, Кошуба Матильда, Тейза Матильда, Банзимер Августа, Эберт Эмма -- далеко не полный список немок, проводивших эту нелегкую и опасную работу. Они не только осознавали возможные последствия их подвижничества, но и реально ощущали их в связи с арестами мужей, братьев.

Какова мотивация преодоления прежней общественной пассивности и отстраненности от происходящего? Сформировавшаяся решительность пойти на любой шаг ради спасения голодных детей? Критическая точка накипевшего протеста? Скорее всего, все вместе. По-женски обостренно ощущая трагедию голода, немки выходили за рамки своей этнической среды. Некоторые из них неоднократно посещали германские консульства. Женщины разных возрастов и судеб -- Тейза Матильда, 26 лет, Банзимер Августа, 39 лет, в 1933 г. уже были под следствием ОГПУ за связь с германским консульством. 24 декабря 1934 г., когда был вынесен судебный приговор 15-ти арестованным участникам кампании обращения за помощью, эти две немки были приговорены к 8-ми годам ИТЛ. Отметим, что почти все осужденные мужчины полностью признали вменяемую им "антисоветскую, контрреволюционную деятельность". Мужики ломались под моральным прессингом и физическим "воздействием" следователей. Банзимер Августа выстояла и признала себя виновной лишь частично... [51].

В 1935 - 1936 гг. органы ОГПУ "добирали" оставшихся активистов кампании за получение помощи с возбуждением против них уголовных дел и вынесением карательных приговоров. Женщина не была исключением в этой безжалостной мясорубке.

-- 6 --

Белорусская земля так и не стала для немцев родной,а ведь по большому, человеческому счету немецкая женщина Мозырщины не так уж много и хотела от жизни: выйти замуж, рожать и воспитывать детей, жить в возможном достатке, блюсти национальные традиции, почитать Церковь. Она врастала в эту землю, но в тоталитарном обществе -- грош цена личности, индивидуальности, тем более, если имеется малейшее несогласие, сопротивление насильственному производству обезличенного, покорного "усредненного индивидуума".

С конца 20-х гг. страх и отчаяние витали над полесской землей. Постоянные аресты среди немецкого населения как средство сломать человека, заставить немцев вступать в колхозы, предотвратить их выезд в Германию, "выбить" наиболее авторитетных, отстаивающих собственное видение жизни сообщников, лишить верующих их руководителей.

Начиная с 1929 г., регулярно происходят аресты "кулаков", высылка членов их семей.

Февраль 1932 г. Арестована "группа из числа бывших кулаков и служителей религиозного культа" (10 человек). Мера наказания -- от условного осуждения до 5-ти лет ИТЛ.

Апрель 1932 г. Арестованы 8 человек "контрреволюционной группировки из состава бывших кулаков и руководителей религиозных общин". Приговор -- высылка и ИТЛ от 3-х до 5-ти лет.

Апрель 1933 г. Арестованы 8 человек "бандгруппы из кулаков, деятельность которых направлена на срыв всех мероприятий Советской власти". Осуждены на сроки от 5-ти до 10-ти лет ИТЛ.

Конец 1933 - начало 1934 г. Арест "контрреволюционной повстанческой фашистской организации". Как уже отмечалось, 20 немцев были приговорены к ИТЛ сроком от 3-х до 8-ми лет.

Май-июль 1934 г. Из привлекавшихся к суду по делу о "немецкой контрреволюционной организации" 22-х человек 8 -- немцы. Из них 2 женщины приговорены к 8-ми годам ИТЛ (см. выше), 3 мужчин -- к расстрелу.

Февраль-март 1935 г. Арестованы 3 немца как "контрреволюционные фашистские элементы", приговорены на сроки от 5-ти до 8-ми лет ИТЛ.

Февраль 1936 г. Арестованы 7 человек "антисоветской контрреволюционной группы". Апрель -- еще 3 человека "контрреволюционной националистической группировки из немцев-единоличников, родственно связанных с заграницей". Приговор -- заключение в ИТЛ на сроки от 2-х до 8-ми лет [52].

Это лишь некоторые примеры из гораздо более многочисленной статистики людского горя. Выселяемые семьи терпели страдания, осужденные часто не возвращались из лагерей. Особенно страшным временем был 1937 - начало 1938 г. Кровавый конвейер арестов буквально выкашивал местное мужское немецкое население. Достаточно было быть немцем, чтобы с большой степенью вероятности в глазах ОГПУ выглядеть "активным участником немецко-фашистской шпионско-вредительско-диверсионно-повстанческой организации" (название одного из многих сфальсифицированных "дел" 1937 г. по немцам Мозырщины) [53]. Преобладали расстрельные приговоры.

-- 7 --

Но и в этих условиях, как свидетельствуют архивные материалы, женщина-немка выражала свой посильный протест насилию. В 1935 г. жительница кол. Березовка Бауман (Августа? - В.П.) заявила: "Я опять получила марки из Германии и буду получать в дальнейшем... никогда от них не откажемся". Будучи осужденной, после отбытия наказания она вернулась домой и, по оценке местных властей в 1937 г., "еще больше ведет контрреволюционную работу, переписку с Германией и др." [54].

Но были случаи, когда немцы были вынуждены сотрудничать с властью. В этом случае менялся и социальный статус женщины-немки, ломался прежний стереотип ее общественной пассивности. Так, в переизбранный в 1934 г. Березовский сельсовет из 25 человек (16 мужчин и 9 женщин) вошли 5 немок: учительница Цимерман Фрида (член компартии Германии) и 4 крестьянки: колхозницы Вульф Августа, Эртман Эльза, Драер Лида и единоличница Маркват Ольга. Как отмечал по этому поводу начальник Наровлянского районного отделения НКВД, в число членов сельсовета включили "людей чуждой прослойки, связанных с фашистскими комитетами помощи Германии, сектантов и имеющих родственников репрессированных" и (что, видимо, хуже всего) избранных вопреки предложенным властями кандидатурам [55].

Несмотря на репрессии в отношении церкви, немцы не только не отреклись от религии, но она еще больше консолидировала их. Усиливалась позиция "принять любые лишения за веру". К осени 1935 г. власть закрыла кирхи и молитвенные дома. В условиях гонений, арестов происходит сплочение (фактически -- объединение) лютеранской и евангелистской общин баптистов и евангельских христиан) на этнической основе. Собрания верующих проходят нелегально, в лесу, с наступлением холодов -- по домам. Места встреч меняются. Оповещение осуществляют женщины. Собираются верующие, как правило, в домах, где хозяйки-женщины, т.к., мужья репрессированы. Власть с тревогой отмечала "активизацию сектантских группировок" среди немецкого населения в 1936-1937 гг. [56].

Эволюция отношения немецкого населения к власти характеризовалась усилением антисоветских настроений. Осенью 1934 г. начальник Ельского районного отделения НКВД констатировал, что немцы "в большинстве к мероприятиям Советской власти относятся враждебно, выполняя таковые лишь под нажимом". В 1936-1937 гг. власти уже отмечают "пропаганду за Гитлера". Немка-единоличница заявила: "Я бы хотела, чтобы лучше Гитлер пришел". Другая немка на собрании при обсуждении вопроса о политических заключенных за границей спросила: "А кто помогает нашим заключенным?" и она же "Гитлер хороший человек, он -- наш" [57].

В самом начале Великой Отечественной войны, 23 июля 1941 г., в Роза-Люксембургском сельсовете были арестованы 6 немцев-мужчин и одна немка (Найман Герта) "за систематическое проведение антисоветской агитации". Оказывается, немцы "...под предлогом проведения религиозных обрядов устраивали контрреволюционные сборища, где совместно проводили антисоветскую деятельность". В действительности же "сборища" представляли собой чтение религиозных книг, пение религиозных текстов, в том числе и у постели больных женщин. Но -- религиозных! К тому же - на немецком языке! А тут -- начало войны с Германией.

Арестованных вывезли в Новосибирск, где в тюрьме и проходили допросы. Найман Герта так и не признала обвинений в антисоветской деятельности. "...При похоронах я читала религиозные книги и пела песни религиозного содержания, как это у нас, немцев, принято, то об этом я не скрываю". По приговору от 28 мая 1942 г. немцы-мужчины были приговорены к расстрелу, а Найман Герта -- к 10 годам ИТЛ [58].

В первые дни войны немецкое население Мозырщины было насильственно депортировано вглубь СССР: власти боялись сотрудничества местных немцев с германским оккупационным режимом. Депортации избежали лишь некоторые, как правило, отсутствовавшие немцы. В конечном счете, мозырские немцы оказались в Казахстане. В основном это были женщины, дети, старики. Мужчины были призваны в действующую армию и в так называемую "трудовую армию", где в концлагерных условиях работали на стройках, в шахтах и т.п. Выселенное население получило административный статус "немцев-спецпоселенцев", наряду с "кулаками", "власовцами" и депортированными "народами Северного Кавказа".

Вместо эпилога

"Проживают в утепленной конюшне колхоза имени Сталина..." Эта фраза в буквальном смысле относится к немецким женщинам, работавшим на нефтеперерабатывающем заводе в Узбекистане в 1950 г. [59]. Они были привезены из самых разных мест СССР в результате депортаций, мобилизаций на работу в промышленности. Кто знает, может среди них находились и немки из Мозырского Полесья? В аллегорическом смысле эта фраза -- обобщенная характеристика жизни немецкой женщины в Советском Союзе в 1940-е -- 1950-е гг.

Ограниченная в гражданских правах, живущая на полуказарменном положении, в большинстве случаев без мужа подымавшая детей. Только в 1964 г. вышел закон, политически реабилитировавший необоснованно депортированное немецкое население, снявший действовавший по законвм 1948 и 1955 гг. запрет на возвращение немцев в родные места...

В свое время переселившись из разных германских земель на Украину, немцы в начале ХХ в. поселились на белорусском Полесье. Перенесшая выселение 1915 года, депортацию 1941 года, послевоенные высылки , в том числе и репатриантов из Германии, куда они добровольно или насильственно попали в годы оккупации (1941-1943), немецкая женщина в полной мере испытала на себе воздействие тоталитарного ада.

* * *

...На кладбище в д.Роза Люксембург можно обнаружить немногочисленные немецкие могилы -- какие-то полуразрушены, какие-то подправлены.

Ганерт Ольга Эдуардовна (1907-1929), Гоппе Магда Грейта (1874-1929), Верман Эльза Густовна (1921-1934), Верман Грейта Густовна (1927-1935), Верман Герта (1905-1952), Лопорт Эмма Фридриховна (1903-1988), Гоппе Герта Эмильевна (1908-1999)...

Как долго они сохранятся под воздействием времени, бездушия политических временщиков и, что страшнее, -- безвременья и беспамятства?

ПРИМЕЧАНИЯ:

1. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Том Х. БССР. Отдел 1. Народность. Родной язык. Возраст. Грамотность. М., 1928, с.8-9, 11-12, 220-221.

2. Национальная политика ВКП(б) в цифрах. М., 1930, с.36.

3. Не исключена возможность устойчивого и компактного проживания немецкого сельского населения в этом регионе и в более раннее время. Так, официальный источник 1925 г. отмечает, что местные немцы "вышли из Германии при Екатерине" (Екатерина II. -- В.П.). (Государственный архив общественных объединений Гомельской области (ГАООГО)). Ф.4286, оп.1а, д.6, л.126 об.).

4. Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф.701, оп.1, д.109, л.11; Д.111, л.6; Ф.4, оп..21, д.249, лл. 8-9; "За калектывiзацыю" (Орган Наровлянского райкома КП(б)Б и райисполкома). 1936. 7 лiстапада; История российских немцев в документах (1763-1992 гг.). М.,1993, с.36, 38, 41-44; Нелипович С. Генерал от инфантерии Н.Н.Янушкевич: "Немецкую пакость уволить, и без нежностей...". Депортации в России 1914-1918 гг. //Военно-исторический журнал. 1997, N1, с.42-53.

5. НАРБ. Ф.701, оп.,1, д.44, л.33; Д.96, л.13; Государственный зональный архив в г.Мозыре (ГЗАМ). Ф.60, оп.1, д.696, л.150; Д.702, л.88.

6. ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.149, л.26 об.; НАРБ. Ф.701, оп.1, д.109, л.44; Отчет-справочник Мозырского Окружного Исполнительного Комитета БССР. Мозырь, 1925, с.ХХХIV.

7. НАРБ. Ф.701, оп.1, д.109, л.11; Д.111, л.6; Ф.4, оп.21, д.249, л.8; ГАГООГО. Ф.4286, оп.2а, д.32, л.38; ГЗАМ. Ф.60, Оп.I, д.723, л.2.

8. НАРБ. Ф.4, оп.21, д.249, л.10; Ф.701, оп.I, д.109, л.11; ГЗАМ. Ф.60, оп.I, д.141, л.145; Д.145, л.32; Д.723, л.3; ГАГООГО. Ф.69, оп.1, д.258, лл.131-131 об; Д.426, л.9об.; "Савецкая веска" (Орган Мозырского окружного комитета КП/б/Б), 1926, 16 верасня.

9. ГЗАМ. Ф.60, Оп.I, д.723, л.3.

10. ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.1206, л.48; Д.145, л.40; Д.696, л.150; Д.723, лл.10, 50; Ф.72, оп.1, д.191, лл.4-5; НАРБ.Ф.701, оп.1, д.67, л.241; Д.92, лл.67, 191; Д.109, л.12об.; ГАООГО. Ф.69, оп.1. д.609, лл.31-32.

11. НАРБ. Ф.701, оп.1, д.109, л.12об.

12. Жирмунский В.М. Итоги и задачи диалектологического и этнографического изучения немецких поселений СССР // Советская этнография, 1933, N2; Найдич Л. Э. Быт и образ жизни немецких колонистов под Петербургом //Немцы в России. Люди и судьбы. Спб., 1998; Тугай В. Немецкие сельские советы в Белоруссии в 20-х годах XX в. // Першая Мiжнародная навукова-практычная канферэнцыя "Татары-мусульмане на землях Беларусi, Лiтвы i Польшчы". Ч.I. Мн., 1994, с.171-72; Он же. Немецкий этнос в Беларуси (вторая половина XIX-30-е гг.XX века) // Гiсторыя, праблемы выкладання, 1998, N1, с.17.

13. ГАООГО. Ф.3465, оп.2а, д.304, лл.6-11.

14. Архив Управления КГБ по Гомельской области (АУКГБГО).

ДД. 6507-с, 9244-с, 10007-с, 10092-с, 10692-с, 10757-с, -11229-с, 11249-с, 11376-с, 11853-с, 12075-с, 12169- с, -12903-с, 13834-с, 15129-с, 15178-с, 15190-с, 16969-с, -17070-с, 17113-с, 18319-с.

15. Естественное движение населения СССР. 1923-25.

М., 1928, с.82.

16. ГАООГО. Ф.69, оп.1, д.426, л.9.

17. ГАООГО. Ф.69, оп.2, д.20, л.159.

18. ГЗАМ. Ф.72, оп.1, д.15, л.1.

19. ГЗАМ. Ф.72, оп.1, д.15, л.2; АУКГБГО. Д.11249-с, л л.13, 62, 169.

20. ГАООГО. Ф.69, оп.1, д.426, л.9; НАРБ. Ф.701, оп.1, д.92, л.136; Д.109, лл.2, 3; АУКГБГО. Д.12903-с, лл.183, 187; Д.1007-с.

21. ГАООГО. Ф.4286, оп.1а, д.6, л.126об; НАРБ. Ф.701, оп.1, д.109, л.11об.

22. ГАООГО. Ф.69, оп.1, д.426, л.9.

23. ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.723, л.15.

24. НАРБ. Ф.4, оп.21, д.249, л.14; Ф.701, оп.1, д.102, л.20.

25. ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.723, л.15; ГАООГО. Ф.69, оп.1, д.426, л.8об; Ф.69, оп.2, д.90, л.308.

26. НАРБ. Ф.4, оп.10, д.45, л.37; Ф.4, оп.21, д.249, л.12.

27. НАРБ. Ф.701, оп.1, д.102, лл.16, 28; ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.723, л.16; ГАООГО. Ф.4286, оп.1а, д.234, л.250 об.

28. НАРБ. Ф.701, оп.1, д.102, л.28; Д.107, л.306об.

29. ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.723, л.15.

30. НАРБ. Ф.4, оп.21, д.249, л.13; Ф.701, оп.1, д.109, лл.11об., 13; АУКГБГО. Д.12903-с.

31. НАРБ. Ф.4, оп.21, д.249, л.11; ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.723, л.15; ГАООГО. Ф.4286, оп.1а, д.234, л.267.

32. ГАООГО. Ф.3465, оп.2а, д.304, л.19; Ф.4286, оп.2а, д.57, л.72.

33. Там же. Ф.3465, оп.2а, д.304, лл.30, 32.

34. Там же. Ф.4286, оп.2а, д.57, л.74.

35. АУКГБГО. Д.11249-с, л.16.

36. Там же. Д.12169-с.

37. ГАООГО. Ф.3465, оп.2а, д.304, л.2; АУКГБГО. Д.15129-с.

38. ГАООГО. Ф.3465, оп.2а, д.304, л.1; Ф.4286, оп.2а, д.32, л.54.

39. ГЗАМ. Ф.60, оп.1, д.723, лл.16-17.

40. НАРБ. Ф.4, оп.21, д.249, л.11.

41. АУКГБГО. Д.12903-с.

42. НАРБ. Ф.4, оп.21, д.249, лл.1-2.

43. ГАООГО. Ф.4286, оп.2а, д.32, л.39.

44. Там же. ЛЛ.53, 56.

45. Там же. Ф.3465, оп.2а, д.304, л.11; Д.342, л.15.

46. Там же. Ф.3465, оп.2а, д.304, лл.1, 23; Ф.4286, оп.2а, д.32, лл.10, 39.

47. Там же. Ф.4286, оп.1а, д.234, л.778об.; Оп.2а, д.57, лл.71, 155; Ф.3465, оп.2а, д.172, л.117; Д.304, л.66.

48. АУКГБГО. Д.9941-с.

49. ГАООГО. Ф.4286, оп.2а, д.32, лл.39, 55; АУКГБГО. Дд.11853-с, 15129-с; Пичуков В.П. К вопросу о политических репрессиях в БССР в 1930-е гг. в связи с немецкой благотворительной помощью // Германский и славянский миры: взаимовлияние, конфликты, диалог культур (история, уроки, опыт, современность). Мат. междун. научно-теоретической конференции. 6-8 декабря 2001 г. Витебск, 2001, с.103-105.

50. АУКГБГО. Д.9941-с; ГАООГО. Ф.3609, оп.2а, д.54, л.35;

Ф.4286, оп.2а, д.57, л.16.

51. АУКГБГО. ДД.9941-с, 10007-с.

52. Там же. ДД. 9941-с, 10007-с, 11853-с, 12169-с, 12903-с, -15129-с, 17113-с, 18319-с, 17070-с.

53. Там же. Д.11376-с.

54. ГАООГО. Ф.4286, оп.2а, д.57, л.72; Ф.69, оп.4, д.69, л.196.

55. Там же. Ф.4286. Оп.2а. Д.57. ЛЛ.2-3.

56. АУКГБГО. Д.10007-с; ГАООГО. Ф.69, оп.3, д.1, л.7; Д.56, л.89; Д.57, л.304.

57. ГАООГО. Ф.3465, оп.2а, д.304, л.31об.; Ф.69, оп.4, д.69, лл.36,77,110.

58. АУКГБГО. Д.11249-с.

Немцы белорусского Восточного Полесья в годы Первой мировой войны

Известный белорусский этнодемограф Г. Горецкий выделял 3 центра значительных по количеству и компактному проживанию этнических немцев БССР в первой половине 1920-х гг. — Мозырщина (Наровлянский район — 1934 чел., Каролинский (Ельский) район — 862 чел., Лельчицкий район-271 чел.), Василевичский район Речицкого округа — 223 чел. и Старобинский район Слутчины (133 чел.). По данным Всесоюзной переписи населения 1926 г. из общего количества немецкого населения БССР — 7075 чел. в Мозырском и Речицком округах проживало 3663 чел. При этом в Восточном Полесье насчитывалось абсолютное большинство сельских немцев республики — 3583 из 4757 [1, с. 84; 2, с. 9, 11-12, 37-38, 45-46].

Община этнических немцев в белорусском Восточном Полесье явилась следствием экономической колонизации немцев-мигрантов, выходцев преимущественно из соседней украинской Волыни, в начале XX в. купившими землю у местных землевладельцев А. Шоманского и А. Ансельма.

По официальным данным на январь 1905 г. в имении Шоманского «Клесин» (Дерновичская волость Речицкого уезда (в настоящее время — Наровлянский район) проживало в «качестве арендаторов около 200 семейств немцев-колонистов». В январе 1911 г. в районе имения уже насчитывалось около 700 семейств колонистов — покупателей земли, в основном, немцев. Превращение их статуса из арендаторов в собственников земли было обусловлено «усмотрением» местного начальства [3, ф. 299, оп. 2, д. 14580, л. 16-16 об., 18-18 об., 21, 33-34 об.].

Немецкая колония, сформированная в регионе имения Ансельма, получила название Анзельмовка (в настоящее время — д. Роза Люксембург Ельского района). Рядом находилась колония Наймановка. По соседству — в теперешнем Наровлянском районе были немецкие колонии Березовка, Антоновка, Майдан, Осиповка, Красиловка. За счет немецких колонистов с Волыни увеличивалось население смешанной украинско-немецкой деревни Хатки. В теперешнем Лельчицком районе немцы жили на хуторах Средние Печи, Дубницкое, Дубравки, Ветвица, Млынок Немецкий. В Речицком районе — на хуторах Заходы. В соседнем Калинковичском районе — в д. Хатыни.

Такие топонимы, как Березовка, Майдан, Наймановка (Неймановка), Млынок и особенно Антоновка, были распространены на Волыни в конце XIX — начале XX в. [4, с. 299, 304-306, 308; 5, с. 188, 192; 6, с. 312-328] и, скорее всего, были принесены немцами-мигрантами.

С началом Первой мировой войны в отношении местных немцев, как и по всей Российской империи, была развернута официальная кампания борьбы с «немецким засильем». 31 октября 1914 г. Совет Министров постановил «об исключении неприятельских подданных из состава всякого рода союзов, обществ, ученых, просветительных и благотворительных учреждений, а также других подобных частных, общественных и правительственных организаций и установлений» [7, с. 177; 3, ф. 22, оп. 1, д. 1268, л. 11-11 об.].

Арестовывались, «как военнопленные», заключались в тюрьму и высылались во внутренние российские губернии германские и австрийские подданные, достигшие 18-летнего возраста. Высылке подлежали также отмеченные иностранные подданные, «не внушающие доверия». В частности, в рапорте Речицкого уездного исправника Минскому губернатору от 4 августа 1914 г. информировалось, что дополнительно к ранее арестованным «в качестве военнопленных» жителям уезда прусского подданного Альфреда Шаловского и германского подданного Генриха Грунвальда «заключены под стражу» прусский подданный Генрих Банземер и германский подданный Рудольф Симон. Немедленно последовало решение губернатора; «Военно-пленных австрийских и германских подданных перевести для содержания до распоряжения в тюрьму». В аналогичном рапорте от 7 августа отмечалось: «Представляю Вашему Превосходительству списки: а) австрийских и германских подданных, проживавших в пределах Речицкого уезда, военнообязанных и арестованных, как военнопленных; б) австрийских и германских подданных, проживавших в Речицком уезде и высланных отсюда в другие губернии» [3. ф. 295, оп. 1, д. 8628, л. 3-3 об., 5, 18,29].

Количество местных немцев, подлежащих различного рода правовым ограничениям и репрессиям, увеличивалось.

Так, не обошло военное лихолетье стороной семью Карла Метнера, проживавшего в Минской губернии с 1884 г. и на начало войны бывшего «лесопромышленником» в селе Василевичи. 14 октября 1914 г. был арестован его сын Герман, не имевший российского подданства. Арест был мотивирован достаточно характерно для данной ситуации: «германский подданный, достиг 18 лет, поэтому считается военнопленным». После содержания в речицкой тюрьме его должны были отправить в г. Елабугу Вятской губернии. Попытки отца, к этому времени уже имевшего российское подданство, предотвратить высылку сына оказались безуспешными. На его прошение губернатору, предоставление приговора Василевичского волостного крестьянского схода о согласии приписать сыновей и дочерей Карла Метнера к своему обществу после принятия ими российского подданства последовал отказ [3, ф. 295, оп. 2, д. 19, л. 37, оп.1, д. 8628, л. 48, 52-54, 86].

Жительница хутора Хатки Лоиза Зимон (Симон) в обращении к губернатору от 4 декабря 1914 г. просила разрешить возвратиться домой ее мужу, германскому подданному Рудольфу Симону, 56 лет, высланному в Оренбургскую губернию. Просительница отмечала, что кроме нее, в семье имеется «6 душ нетрудоспособных детей в возрасте от 15 до 1 года, за отсутствием мужа, единственного в семье трудоспособного кормителя, мне и детям приходится пострадать голодной смертью». Губернатор оставил ходатайство «без последствий» [3, ф. 295, оп.1, д. 8628, л. 77-78].

Нагнеталась антинемецкая истерия, местные «русские квазипатриоты» пресекали любое, кажущееся им лояльным, отношение к Германии. Так, в доносе 5 августа 1914 г. на имя губернатора, подписанном «верноподданным Василем Лукяненка», обращалось внимание на тот факт, что гувернантка в имении Наровль Эльфрида Вильгельмовна Перль «благоволит немцам, молится, чтобы немцы победили Россию» [3, ф. 295, оп. 1, д. 8628, л. 6-7].

Местная «общественность» инициировала переименование Каролинской волости в Николаевскую — «в честь державного хозяина земли русской — государя императора». Весьма характерна для общественного климата того времени мотивация необходимости переименования: «Русский народ… получил полное отвращение ко всему немецкому. … Происходя от немецкого имени «Каролины» … волость своим названием в настоящие исторические дни несомненно смущает каждое русское сердце» [8, с. 66].

Естественно, что в обстановке военного времени все аспекты социокультуры местных немцев, в частности религиозная жизнь, подвергались ограничениям, контролю со стороны власти. Так, секретным циркуляром Министерства внутренних дел от 30 октября 1914 г. губернаторам было запрещено утверждение «в звании наставников баптистов» германских и австрийских подданных, избранных баптистами [3, ф. 295, oп. 1, д.8462, л. 70].

В январе 1915 г. Минский губернатор направил в Департамент духовных дел МВД «переписку о колонистах-лютеранах» колонии Ансельмовка. Судя по аналогичному документу от 15 ноября 1915 г., относящемуся к кол. Александрово Пинского уезда, речь шла о разрешении молитвенных собраний по воскресным и праздничным дням. «Переписка» о пинских лютеранах осталась неотправленной. В обстановке готовящейся депортации местных немцев для власти это виделось не актуальным. Без ответа осталось прошение и ансельмовских колонистов-лютеран [3, ф. 295. оп. 2. д. 562. л. 186, 360 об., 365-368].

Немцы белорусского Полесья, как и немцы соседней Волыни, подпали под реализацию антинемецкого законодательства периода Первой мировой войны, в особенности законов от 2 февраля и 13 декабря 1915 г. Немецкие крестьяне, первоначально нероссийского подданства, а затем и «русские подданные из германских, австрийских выходцев», должны были в конкретный срок «отчудить» (продать и т. п.) свое недвижимое имущество в сельской местности. В первую очередь подразумевалась, конечно, земля [9, с. 562-572, 576-585].

При несоблюдении условий законодательства отмеченное имущество продавалось «с молотка». Известные нам документы свидетельствуют, что списки подлежащих отчуждению и продаже имуществ местных немцев возобновлялись в Минской губернии до конца февраля 1917 г. [3, ф. 299, оп. 2, д. 16544. л. 55-55 об., 124, 242, 251].

Практически одновременно с ограничением немецкого землевладения властями проводилась кампания по массовой насильственной депортации немцев из прифронтовой зоны, в которую входила и Минская губерния. «Особое совещание о мерах при очищении войсками некоторых местностей Северо-Западного и Юго-Западного фронтов» при штабе Верховного Главнокомандующего 23 июня 1915 г. постановило, что все немцы-колонисты, за редким исключением, «подлежат обязательному выселению за собственный счет в местности вне театра войны». Их недвижимое имущество секвестировалось. На «добровольный» выезд предоставлялось 5 дней, в противном случае следовала отправка по этапу [9, с. 573; 10, с. 49].

На основании информации, данной немцами Речицкого района, арестованными в 30-е гг., имеется возможность выстроить достаточно представительную географическую картину их выселения. Рихард Мительштейн (в 1915-1917 гг. семья находилась в Сибири), Фридрих Ионас (в 1914 г. семью выслали в Вятскую губернию), Густав Найман (в 1914 г. семья эвакуирована в Омскую губернию), Густав Мительштейн (в 1916 г. всех немцев эвакуировали в Сибирь), Густав Гертус (с начала войны семья находилась в Астраханской губернии, в связи с массовым переселением немцев в глубь России), Иоганн Метнер (в 1915 г. вся семья была выселена в Нижегородскую губернию) [11, д. 10097-с, 17703-с., 16568-с., 18401-с., 7751-с.].

Насильственная депортация немцев охватила весь регион Полесья. Семья Гамарник из Ансельмовки была выслана в Астраханскую губернию, семья Циприк из хутора Средние Печи — в Сибирь [11, д. 18319-с., 7760-с.].

В конечном итоге, чиновники, проводившие обследование «факта землевладения подданными воюющих с Россией держав, а также австрийскими, венгерскими и германскими выходцами», в 1915-1916 гг. констатировали, что все немцы-колонисты из Минской губернии высланы [3, ф. 299, оп. 2, д. 16443. л. 1].

Поэтому учету подлежала недвижимая собственность высланных и оставшихся в небольшом количестве немцев.

Оставшаяся от немцев земля, другая недвижимая собственность покупались местным населением, в частности, украинцами, все больше прибывавшими с Волыни. «Бацька казаў, што купіў тут нямецкую хату, а потым сам пастроіўся» [12]. По информации другого респондента, в связи с войной немцы в колонии Анзельмовка продавали землю, многие уехали. В то же время в регион переселялись украинцы, покупали землю [13].

В 1916-1917 гг. была проведена Всероссийская сельскохозяйственная и поземельная перепись. Весьма важными в информативном плане являются материалы о немецком населении, содержащиеся в рубриках переписи: «Списки домохозяев», «Поселенные сводки учета высева в хозяйствах крестьянского типа», «Карточки выборочного обследования хозяйств крестьянского типа», «Карточки сплошного обследования в хозяйствах крестьянского типа». При работе с документами переписи нужно иметь в виду следующее обстоятельство. Списки домохозяев приводятся по довоенной ситуации. Приведем некоторые статистические показатели. Перед Первой мировой войной из 143 домохозяев колонии Ансельмовки (Анзельмовки) 140 были немцы. Из 68 домохозяев хутора Средние Печи немцев было 50. На хуторе Дубницкое соответственно 43 и 6, на хуторе Ветвица — 27 и 6, на хуторе Дубравки — 36 и 23 [3, ф. 325, оп. 2, д. 342. л. 1-1 об., 20; д. 328. л. 1-1 об., 3,5,26].

Собранные материалы о невыселенных немецких хозяйствах позволяют представить общую картину их упадка в годы войны. Для сравнения приведем динамику изменения некоторых хозяйственных параметров отдельных хозяйств из различных регионов немецкой диаспоры Восточного Полесья. Так, в хозяйстве Августа Эберта из колонии Антоновка (Дерновичская волость Минского уезда) в 1915 г. было: лошадей — 1, коров — 1, нетелей — 1, телят — 1, свиней — 1, подсвинков — 1, поросят -2. В 1916 г.: коров1, подсвинков — 2. В хозяйстве Андрея Шредера из колонии Ансельмовка (Николаевская (бывшая Каролинская) волость Мозырского уезда) в 1915 г.: лошадей — 2, коров — 3, нетелей — 2, телят — 2, свиней — 3. В 1916 г.: лошадей — 1, коров — 1, поросят — 1. В хозяйстве Готлиба Тома с хутора Средние Печи (Лельчицкая волость Мозырского уезда) в 1915 г.: лошадей — 1, коров — 2, телят — 1, свиней — 1, подсвинков — 1. В 1916 г.: коров — 1 [3, ф. 325, оп. 2, д. 421, л. 11, д. 341, л. 70, д. 327, л. 33].

Во многих случаях материалы переписи фиксируют факт нахождения хозяина дома или старших сыновей на военной службе в российской армии, что было основанием для избежания данной немецкой семьей депортации.

Косвенным свидетельством насильственного выселения немецкого населения в годы войны является статистика беженцев в регионе по переписи 1916-1917 гг. Как правило, хозяйства беженцев отмечены в населенных пунктах прежнего (до высылки) компактного проживания немецкого населения. Например, в колонии Майдан — 12 беженских хозяйств, на хуторе Ветвица — 2, на хуторе Средние Печи — 8, на хуторе Дубравки — 4. В остальных — «ненемецких» поселениях хозяйства беженцев практически отсутствуют [3, ф. 325, оп. 2, д. 420, л. 1-13; д. 326, л.1-31]. Очевидно, что беженцы занимали нишу проживания, освобожденную немцами.

После падения царского режима у депортированных немцев появилась возможность вернуться в места, откуда их насильственно изгнали. Происходило это самовольно. Так, в июле 1917 г., в связи с возвращением немцев в Речицкий уезд, командование Западного фронта потребовало от местных гражданских властей не только запретить возвращение немцев-колонистов в места их прежнего жительства, но и привлечь самовольно вернувшихся к суду, мотивируя это тем, что немцы «выселены на все время войны и потому права на возвращение не имеют». Тем не менее, количество возвращавшихся возрастало. Местные выселенные немцы даже добились приема у председателя Совнаркома В. Ульянова (Ленина) [10, с. 52-53]. На наш взгляд, прежние запреты на возвращение были обойдены явочным путем в связи с изменением государственной власти.

Иоганн Метнер, мобилизованный в высылке и послуживший в царской армии, в декабре 1917 г. перебрался в Василевичи, где уже находились его вернувшиеся из изгнания родные [11, д. 7751-с.].

Возможность реконструкции жизни местных немцев в период кайзеровской оккупации Беларуси в 1918 г. осложнена фрагментарностью доступных первоисточников. Косвенные документы свидетельствуют, что в местечке Василевичи «вся семья Метнера была тесно связана с немецкой жандармерией, она стояла в их доме», а Иоганн служил у немцев переводчиком. Как известно, еще в феврале 1918 г. по договору между Германией и Украинской Радой белорусское Полесье было передано Украине. Согласно протокола допроса 1937 г. Иоганн Метнер, арестованный НКВД, в 1918 г. «работал две недели в варте-полицай (Управління Державноі варти. — В. П.), младшим вартовником». Начало инкриминируемой ему органами НКВД «шпионской деятельности» в пользу германской разведки выражалось в предоставлении информации, «у кого из крестьян местечка Василевичи имеется скот и хлеб», для последующей реквизиции [11, д. 7751-с.].

Аналогична история заходского немца Густава Гертуса. Будучи арестованным органами НКВД в 1938 г., на допросе он сообщил некоторые факты своей биографии интересующего нас периода. Весной 1918 г. его семья вернулась в Заходы из Астраханской губернии. «Через некоторое время пришли немецкие войска и я поступил к ним на службу в хозяйственную часть. Вместе с немецкими войсками участвовал в грабежах мирного населения, изымал у крестьян продукты, отбирал лошадей и т. д.» [11, д. 18401 -с.].

Некоторые местные немцы, служившие в российской армии, попали в плен, многие покинули регион вместе с уходившими кайзеровскими войсками в 1918 г. Сконкретизируем данную ситуацию на пример; заходских немцев. Вильгельм Минц (был в Германии в плену, в 1921 г. вернулся), Густав Гертус (с 1918 по 1921 г. — в Германии), Ляндольф Гефке (с 1917 по 1924 г. жил в Германии), Густав Мительштейн (находился в Германии с 1918 по 1922 г.), Рихард Мительштейн (в 1918-1922 г. был в Германии), Эрих Грунвальд (во время войны был в Германии), Эмиль Грунвальд (во время отступления немцев в 1918 г. с семьей выехал в Германию, во время оккупации Беларуси поляками в 1920 г. — вернулся), Вильгельм Минц (попал в плен, работал у помещика), Эдуард Гефке (с отступлением немцев выехал в Германию, осенью 1922 г. вернулся) [11, д. 15881-с., 18401-с., 16568-с, 10097-с]. Аналогичная картина наблюдалась и в других местах компактного проживания немецкого населения. Рихард Заржицкий из Анзельмовки служил в российской армии, в 1916 г. попал в плен и остался жить в Германии. Его односельчанин Эдуард Миллер уехал в Германию в 1918 г. [И, д. 18319-с., 17070-с.].

После окончания мировой войны, перехода от внутриполитических коллизий к мирной жизни немецкая община в регионе восстанавливается. К началу 1920-х гг. немецкое население представляло собой значимое и самобытное этнокультурное явление в Восточном Полесье. Для реконструкции картины жизни местных немцев во время Первой мировой войны весьма ценны фактографические материалы официальных обследований территории немецкого проживания, произведенных в начале 30-х гг. Различные источники констатируют факт депортации немецкого населения. «В 1915 году по мере приближения фронта империалистической войны к немецким колониям в Мозырщине, — русское командование издало приказ о выселении всех немцев-колонистов в 24-часовый срок». «Немецкое население этих сельсоветов почти поголовно было выселено в Сибирь, откуда они вернулись только после Октябрьской Революции». При этом отмечается, что «в 1915 году не все были выселены в виду того, что многие служили в царской армии». «В 1918 г. колонисты возвратились к своим хозяйствам и начался процесс их восстановления, прерываемый однако частыми сменами власти, оккупациями и налетами различного рода банд». В 1918 г. «при оккупации немцами многие продали свои земли и имущество и стремились уйти с немцами, многие и ушли» [14, ф. 4, оп. 21, д. 249, л.8-9, оп. 3, д. 202, л. 9, ф. 701, оп. 1, д. 109, л.11].

В целом, драматизм жизни местных немцев в период войны был обусловлен как общей трагедией ее для большинства всего населения, так и проблемами, порожденными этнической принадлежностью данной диаспоры.

Список литературы
1. Гарэцкі, Г. Нацыянальныя асаблівасьці насельніцтва БССР і беларускага насельніцтва СССР паводле перапісу 1926 году / Г. Гарэцкі // Полымя. — 1926. — Май.
2. Всесоюзная перепись населения 1926 г. Т. X. БССР. Отдел 1. Народность. Родной язык. Возраст. Грамотность. — М., 1928.
3. Национальный исторический архив Беларуси.
4. Труды этнографическо-статистической экспедиции в Западно-Русский край, снаряженной Императорским Русским географическим обществом. Юго-Западный отдел: материалы и исследования, собранные д. чл. П. П.ЧубинскимСпб., 1872. — Т. 7.
5. Бармак, М. Німецьке, чеське та еврейське населения Волйнськоі’ губсрніі’ (1796-1914 рр.) / М. Бармак. — Тернопіль, 1999.
6. Костюк, М. Німецькі колоніі’ на Волйні (XIX — пачаток XX ст.). — Тернопіль: Підручнйкй & Посібнйкй, 2003.
7. Рудовіч, С. Этнічныя супольнасці Беларусі ў палітыцы царызму перыяду першай сусветнай вайны (ліпень 1914 — люты 1917 гг.) / С. Рудовіч // Этпічныя супольнасці Беларусі: гісторыя і сучаснасць: матэрыялы навук. канф. — Минск: Дэполіс, 2001.
8. Памяць. Ельскі раён: гісторыка-дакументальная хроніка. — Минск: Ураджай, 2001.
9. Немцы к истории России: документы высших органов власти и военного командования. 1652-1917 / сост. В. Ф. Дизендорф. — М.: МФД: Материк, 2006.
10. Нелипович, С. Г. Генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич: «Немецкую пакость уволить, и без нежностей…». Депортации в России 1914-1918 гг. / С. Г. Нелипович //Военно-исторический журнал. — 1997. — № 1.
11. Архив Управления КГБ Республики Беларусь по Гомельской области.
12. Информатор: Алейникова Розалия Петровна, 1928 г.р., родилась в д. Хатыни. Опрос 5.06.2005, д. Хатыни.
13. Информатор: Скоростецкая Нина Михайловна, 1924 г. р., родилась в д. Анзельмовка. Опрос 15.07.2000 г., д. Роза Люксембург.
14. Национальный архив Республики Беларусь.

Автор: В.П. Пичуков
Источник: Страницы военной истории Гомельщины: материалы науч.-практ. конф. / ред. кол.: А.А. Коваленя и др. – Гомель, 2008. – 236 с. Ст. 186-193.
http://nashkraj.info/nemtsy-be...voj-vojny/

Немецкие колонии в Беларуси

Это интересно...