Миасская крепость, станица

Структура казачьего самоуправления на Южном Урале в период существования автономного Исетского казачества (1736–1803)

Автор: Иван Владимирович Кунц
Источник: Генеалогия и архивы : материалы восьмой Всерос. науч.-практ. конф. / сост., науч. ред. Н. А. Антипин. — Челябинск, 2026. — 652 с. Стр. 568-575

Изучение системы казачьего самоуправления на Южном Урале представляет значительный научный и практический интерес в нескольких аспектах. Прежде всего эта тема позволяет исследовать механизмы взаимодействия между центральной властью Российской империи и автономными локальными сообществами в процессе колонизации приграничных территорий. Казачество Южного Урала демонстрирует уникальную модель адаптации традиционных институтов самоуправления к имперской административной системе. Анализ казачьего самоуправления помогает понять, как регулировались отношения между казаками и государственными структурами. При этом казачьи общины играли ключевую роль не только в обороне границ, но и в хозяйственном освоении региона, что обусловливало их особый правовой и социальный статус.

Основные решения, связанные с выбором руководства крепостей (далее — станиц), принимались «казачьим сходом». Причем стоит отметить, что участвовали в нем исключительно главы семейств (то есть дворов), что мы можем увидеть на примере избрания старшины и сотника Миасской крепости в 1745 г., зафиксированного в документе из фонда И-63 «Комиссар Миасской крепости» ОГАЧО{1}.

В числе первых в списке указан прежний старшина Петр Замятин. Можно предположить, что именно в компетенциях казачьего старшины и было проведение «схода», а сотник выступал как его помощник и ближайший советник. Также примечательно, что по документу мы можем определить штат руководящего состава Миасской крепости: старшина, сотник, три капрала. На 1745 г. «руководителями от казачества» в крепости были старшина Петр Замятин, сотник Прокопий Долганов, капралы Иван Усков, Иван Щелканов, Афанасий Остяков{2}.

Выборы старшин и сотников контролировались непосредственно Исетской провинциальной канцелярией, и всякое проявление «вольницы» со стороны казачества пресекалось. После выборов в Исетскую провинциальную канцелярию (вероятно, через атамана исетских казаков) должен был направиться представитель от крепости (как правило, прежний старшина), чтобы сообщить о проведенных выборах. Встречались случаи, когда мнение рядового казачества и мнение Исетской провинциальной канцелярии по вопросам кандидатур расходилось. Та, в «письме Исетской провинциальной канцелярии об отправке для разбирательства самовольно выбранного казачьего старшины Миасской крепости, участников самовольных выборов и официально действующего казачьего старшины Дмитрия Пашнина 1747 года»{3} атаман Иван Севастьянов сообщал, что казаки Миасской крепости сменили старшину Дмитрия Пашнина самовольно, без разрешения Исетской провинциальной канцелярии и без обоснования вины старшины («казаки переменили самоволно старшину чего им без определения Исетской правинцыалной канцелярии и непоказав на него в ево непорятках вины чинить»). Решение Исетской провинциальной канцелярии по данному вопросу было категоричным: 1) отослать старого и нового старшин обратно в Миасскую крепость; 2) поставить вопрос на контроль комиссара Клементьева; 3) немедленно прислать в Исетскую провинциальную канцелярию всех казаков, участвовавших в самовольной смене старшины. Мы видим пример конфликта между официальной администрацией и рядовым казачеством, которое, вероятно, было недовольно системой избрания старшин и сотников и стремилось выразить протест действующему руководству.

Процесс увольнения старшин с должности был прописан в указе Исетской провинциальной канцелярии «о порядке увольнения со службы старшин и замены их новыми лицами»{4}. Данный указ Исетской провинциальной канцелярии от 13 февраля 1745 г. иллюстрирует процесс бюрократизации и централизации управления в крепостях Южного Урала в середине XVIII в. Документ фиксирует жалобы казачьего старшины Челябинской крепости Смолина и казачьего старшины Чебаркульской крепости Токарева на перегруженность службой, что мешало им заниматься личным хозяйством и вело к разорению («просили о перемене их другими обявляя за одиначеством бывши у того дела невозможности что де домашних работ им исправлять самим в распорятках время не отпущает и оттого пришли во оскудение»{5}). Это может указывать на тяжелые условия службы в приграничных крепостях и высокую нагрузку на казачье руководство того периода. Канцелярия требовала, чтобы уходящие старшины сами подбирали себе достойных преемников, но с обязательным утверждением сверху («ежели старшины и сотники в которой крепости пожелают переменитца тоб выбрали вместо себя людей добрых и к тому достойных а кто выбраны будут о том бы сюда репортовали и о том во все крепости где есть камисары»{6}). Это показывает стремление администрации контролировать назначения, избегая самоуправства среди рядового казачества.

Нагрузка на старшин и сотников была и правда значительной. Так, в указе Исетской провинциальной канцелярии «об должностных обязанностях комиссара Миасской крепости»{7} мы замечаем, что на руководителей крепостных казачьих общин возлагалась полная ответственность за боеспособность и боеготовность казаков («оных же казаков в летния и зимния свободныя времена понуждать старшину по дважды в год обучать казачей эксерциции чтоб исправно умели владеть лошадю зарежать руже стрелять в цел и тому подобное и иметь попечение чтоб каждой из них по казачьему обыкновению к воинскому делу исправность имел»).

На момент 1740-х гг. выше должности казачьего старшины была должность атамана, которая первоначально существовала исключительно в Челябинской крепости, а к 1750 г. распространилась и на другие. Это можно связать с тем, что Челябинская крепость в этот период носила статус центра Исетской провинции, и, следовательно, статус атамана крепости соответствовал статусу войскового атамана исетских казаков.

Важно подчеркнуть, что должность атамана не означала «руководство из штаба». Когда в 1747 г. тульский купец Яков Коробков, строивший Каслинский завод, попросил помощи, к нему направили 25 казаков и 25 служилых мещеряков (мишарей), а старшим над ними поехал «казачей атаман» Иван Севастьянов{8}.

Историк А. Г. Любимов отмечает, что выборы старшин обществом прекратились во второй половине 1750-х гг.{9} Причиной тому стали во многом неграмотность и некомпетентность старшин и сотников. Упоминается, что в поездке по исетским казачьим крепостям зимой 1756/1757 гг. в «Коельской и Чебаркульской Могутов, по представлению атамана исетских казаков Иевлева, отставлял от службы сотников и хорунжих, а на место их определял других». А. Г. Любимов приводит высказывание, которое подтверждает его доводы: «Неплюев отменил существовавший на первых порах выборный характер должностей войска, объяснив это неграмотностью богатой казачьей старшины»{10}.

На рубеже 1750–1760-х гг. исетским атаманом стал войсковой старшина Иван Дьяконов. Ранее, в 1754 г., ему в числе других оренбургских старшин уже предлагали атаманство над исетскими казаками. Первоначально он отказался, но позже согласился на это предложение. Несколько лет он в бумагах писался как «атаман исетских казаков», «исетский войсковой атаман». По мнению А. Г. Любимова, в Исетском казачьем войске по-прежнему присутствовала большая нехватка служащих, как следствие этого — повышенная нагрузка на людей. В те годы еще добавились новые денежные сборы с казаков, что вызвало их всеобщее недовольство{11}.

После подавления Пугачевского восстания Екатерина II, с одной стороны, пошла на некоторые послабления в отношении казачьей верхушки, предоставив ей ряд привилегий, а с другой — еще более ужесточила контроль над казачьими общинами. А. П. Абрамовский и В. С. Кобзов в совместной монографии отмечают, что тяжелые последствия это восстание имело и для населения приграничной полосы: «Подвергшиеся опустошительному разгрому восставших, а после их ухода многократным набегам кочевников степные укрепления представляли собой жалкое зрелище»{12}. Только в 1774 г. они угнали в степь более 1380 жителей края, в то время как только за предшествующие 42 года были угнаны лишь 2893 человека.

Стремясь восстановить боеспособность гарнизонов пограничной линии, правительство в «послепугачевское» время провело несколько крупных реорганизаций управления находившихся на ней воинских частей, разбив их на две бригады. В частности, войска, размещавшиеся в укреплениях Нижне-Яицкой линии, в Уфе (охрана горных заводов), и нерегулярный казачий корпус были переданы под общее командование бригадира князя В. А. Путятина, а в состав 2-й бригады вошли гарнизоны Уйской линии и войска Исетской провинции. Командование этой бригадой поручалось бригадиру Н. Н. Бахметьеву. При этом казачьи подразделения оказались подчиненными двум начальникам: нерегулярный корпус и часть казаков, находившихся в составе пограничных гарнизонов до Орской крепости включительно, состояли в ведении штаба 1-й бригады, исетские казаки — 2-й бригады. Должность войскового атамана формально сохранялась, но реальную власть он потерял, превратившись в собственно командующего корпусом. Выходившие в степь казачьи подразделения огнестрельного оружия не имели, оно выдавалось только в самых необходимых случаях. Яицкие же казаки, переименованные в уральских, вообще лишались права иметь артиллерию, и этот запрет просуществовал до Первой мировой войны. Недоверие к казакам сохранилось практически до конца XVIII в., положение стало меняться только после воцарения императора Павла I{13}.

В поисках наиболее эффективной организации находившихся в крепостях края армейских и казачьих частей прошли практически все последние десятилетия XVIII столетия. Одновременно с введением бригадного управления пограничная линия была разделена на восемь дистанций по пять-десять укреплений в каждой с примыкавшими к ним прилинейными поселениями. Во главу дистанций назначались офицеры регулярной армии, наделявшиеся безграничной властью над проживавшим в крепостях населением, солдатскими и казачьими командами. Как отмечали А. П. Абрамовский и В. С. Кобзов, никто без разрешения коменданта не мог и шага свободно шагнуть, приводя цитату известного этнографа и историка войскового старшины Н. К. Бухарина: «…ни тебе квашни поставить, ни арбуза самовольно снять». Даже принести воду или топить печи можно было в крепостях не иначе, как по особому сигналу горниста и только в специально отведенное время. «Я комендант — царь и бог: хочу казню, хочу — милую», — так охарактеризовал сложившуюся в крепостях линии обстановку известный войсковой историк С. Н. Севастьянов{14}.

В 1775 г. прежние провинции и воеводства были упразднены, а в 1781 г. территория губернии увеличена. В состав выделившегося Уфимского наместничества вошли Бирский, Мензелинский, Уфимский и вновь образованные Белебеевский, Бугульминский, Бугурусланский, Стерлитамакский и Челябинский уезды, а в Оренбургскую область — Бузулукский, Верхнеуральский, Оренбургский, Сергиевский и Троицкий (с 1784) уезды. Одновременно Самара и Ставрополь отошли к Симбирскому наместничеству, Шадринский дистрикт передавался в Пермскую, а Гурьев и Уральск — в Астраханскую губернию. Общее руководство краем перешло к симбирскому и уфимскому генерал-губернатору Ивану Варфоломеевичу Якоби. Центром нового генерал-губернаторства стала Уфа, а Оренбург сохранил только статус областного города. Через год генерал-губернатором был назначен Аким Иванович Апухтин, но наибольшую известность на этом посту приобрел барон Осип Андреевич Игельстром. В этих условиях роль войсковой избы еще более упала, должности войскового атамана и командира нерегулярного казачьего корпуса были разделены и на последнюю стали назначаться исключительно офицеры регулярной армии. Правительство существенно ограничило самостоятельность казачьих общин, назначая атаманами армейских офицеров либо наиболее благонадежных офицеров из войсковых дворян. С этого времени получение одним лицом двух чинов (казачьего и армейского) стало нормой{15}.

Проведя реорганизацию расположенных в крепостях войск и восстановив подорванную пугачевскими отрядами обороноспособность пограничной линии, генерал Игельстром приступил к реформированию собственно казачьей системы управления. По воссоздании в 1796 г. Павлом I Оренбургской губернии Игельстром занял пост военного губернатора, одновременно возглавив все находившиеся в крае войска. В том же году он подготовил и направил в столицу обширный доклад с анализом состояния Оренбургского казачьего войска. По его предложению в апреле 1798 г. император именным указом разделил губернию на 24 инородческих и семь казачьих кантонов (два уральских и пять оренбургских){16}.

Первый Уральский кантон возглавил войсковой атаман Уральского казачьего войска полковник Д. М. Бородин, 2-й — атаман Илецкой станицы войсковой старшина Михайлов. В 1-й Оренбургский кантон под началом войскового атамана исетских казаков Алексея Матвеевича Ханжина вошли Еманжелинская, Еткульская, Миасская, Санарская и Челябинская крепости. В 2-й кантон прапорщика Осинцова объединились Кичигинская, Коельская, Красноуфимская и Чебаркульская крепости с прилегающими территориями. Уфа, Ельдянская, Нагайбакская и Табынская станицы образовали 3-й кантон Оренбургского казачьего войска, командование которым принял поручик Вегошников. В 4-й кантон с центром в Оренбурге вошли крепости Верхнеозерная, Ильинская, Красногорская, Орская, а также станицы Бердская, Каргалинская, Кондуровская, Новосергиевская, Ольшанская, Переволоцкая, Сорочинская, Тоцкая и г. Бузулук. Командование этим кантоном перешло непосредственно в руки войскового атамана Андрея Андреевича Углицкого. Последний, 5-й кантон возглавил атаман Самарской станицы, родной брат предыдущего поручик Иван Андреевич Углицкий. В состав кантона вошли Алексеевская, Борская, Красносамарская, Мочинская станицы и крепости Нижнеозерная, Рассыпная, Чернореченская. Отдельный кантон в свою очередь образовали ставропольские калмыки. В общей сложности в казачьи кантоны вошло около 20 тыс. служилых казаков, еще около тысячи человек из нерегулярного корпуса числились вне кантонального расписания{17}.

Реформирование, с одной стороны, усложнило систему управления, а с другой, между войсковой избой и станичными атаманами появилось промежуточное звено — кантональное правление, что заметно облегчило контроль над положением дел в казачьих общинах и отбыванием казаками различных повинностей.

В состав кантональных правлений входили начальники кантонов, назначавшиеся из казачьих офицеров, имевших армейские чины, по два заседателя, писарь и по два порученца из зауряд-чиновников. В обязанности одного из заседателей вменялось управление военными вопросами, другого — хозяйственными. В непосредственном подчинении кантональной администрации находились станичные атаманы (с 1822 г. — станичные начальники). В указе Павла I отмечалась следующая установка будущим кантональным начальникам: «Иметь кантональным начальникам прилежное бдение, чтобы хозяйство отраженных на службу не было упущено и им, смотря по состоянию каждого, была помощь дана, особливо во время жатвы и сенокоса, равно за ленивыми, бесшумными иметь смотрение и их принуждать к лучшему хозяйству». Командующие кантонами в первую очередь осуществляли контроль над соблюдением очередности выхода казаков и сменных команд на службу, а также над исполнением распоряжений губернских властей, осуществляли полицейские функции, а в случае необходимости возглавляли казачьи подразделения и вместе с ними выходили на полевую службу. Военный губернатор генерал-майор Николай Николаевич Бахметев отмечал в приказе:

Против злоупотребления в нарядах господа кантональные начальники обязаны иметь крепкое наблюдение, чтобы всякий по своей очереди был наряжаем на линейную службу, несмотря ни на какие предлоги. Против отдаленности казаков от линии чтоб на дорогу снабжаемы от всего общества путевым продовольствием и против худого домогательства казаков, прилежное смотрение начальников за ленивыми, нерадивыми или бесшумными и подавание помощи по хозяйству отсутствующим по службе казакам{18}.

При выходе сменных команд на кордонную службу кантональные начальники назначали походных атаманов, в обязанности которым вменялись контроль над исправностью обмундирования и снаряжения, сопровождение команд до мест несения службы. Походные атаманы обеспечивали также руководство казаками на дистанциях линии до прибытия смены, после чего возвращались в свой кантон, а руководство командами переходило к атаману, прибывшему с новым нарядом.

На начальников кантональных правлений возлагались и обязанности наблюдения за хозяйственной деятельностью казаков; контроль над перераспределением земли, пастбищ, обеспечение безопасности при проведении полевых работ, а с 1832 г. — и наблюдение за существенной запашкой в станицах и поселках подведомственной территории.

Обеспечивая связь между низовыми звеньями управления казачьих общин и войсковыми органами, кантональные правления не имели реальной власти — все перемещения и назначения должностных лиц полностью зависели от вышестоящих инстанций.

Подводя итог, можно сказать, что казачье самоуправление на Южном Урале прошло довольно длительный путь — от выборных органов на уровне крепостей (станиц) до централизованной системы кантонов, введенной в 1798 г. Изначально ключевые решения принимались на казачьих сходах, где избирались старшины и сотники, но к концу XVIII в. выборность была ограничена, а должности стали замещаться назначенцами из числа армейских офицеров.

Центральная власть активно вмешивалась в дела казачьих общин, как при организации Исетской линии, так и особенно после восстания Емельяна Пугачева. Реформы Екатерины II и Павла I усилили бюрократизацию управления, разделив военные и гражданские функции, а также введя промежуточные звенья (кантональные правления) для усиления контроля. Кантональная система, введенная в 1798 г., упорядочила управление казачьими общинами, но лишила их прежней автономии. Кантональные начальники контролировали военную службу, хозяйственную деятельность и даже выполняли полицейские функции, что свидетельствовало о полном или практически полном подчинении казачества имперской администрации.

Казаки не только несли военную службу, но и участвовали в хозяйственном освоении региона (земледелие, строительство, добыча соли). Однако усиление повинностей и ограничение самостоятельности привели к росту недовольства среди рядовых казаков. К началу XIX в. казачье самоуправление на Южном Урале превратилось в часть государственного аппарата, сохранив, тем не менее, внешние атрибуты традиционной организации. Реформы окончательно интегрировали казачество в административную систему Российской империи, но укрепили его роль как военно-служилого сословия.

Примечания
1 ОГАЧО Ф. И-63. Оп. 1. Д. 1. Л. 505. Документы дела опубликованы в: Исетская провинция: повседневная жизнь в документах Миасской крепости : сб. док. / сост. и науч. ред. Н. А. Антипин и др. Челябинск, 2024.
2 Там же.
3 Там же. Л. 699.
4 Там же. Л. 413–414.
5 Там же. Л. 413.
6 Там же. Л. 413 об.
7 Там же. Л. 344–353 об.
8 Самигулов Г. Х. От Далматова монастыря до Чебаркульской крепости. Челябинск, 2011. С. 87.
9 Любимов А. Г. Об атаманах и старшинах исетских казаков (1740–1780-е годы) // Гороховские чтения : материалы тринадцатой регион. музейн. конф. / ред.-сост. И. Н. Козырева. Челябинск, 2022. С. 185–192.
10 Там же. С. 185–187.
11 Там же. С. 187.
12 Абрамовский А. П., Кобзов В. С. Оренбургское казачье войско в трех веках. Челябинск, 1996. С. 44.
13 Там же. С. 45.
14 Там же.
15 Там же. С. 54–55.
16 Машин М. Д. Оренбургское казачье войско. Челябинск, 2000. С. 106–107.
17 Абрамовский А. П., Кобзов В. С. Указ. соч. С. 54–56.
18 Там же.