На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
Березы под нашими окнами журчали о приходе Святой Троицы. Сядешь в их засень, сольешься с колебанием сияющих листьев, зажмуришь глаза, и представится тебе пересветная и струистая дорожка, как на реке при восходе солнца; и по ней в образе трех белоризных ангелов шествует Святая Троица.
Накануне праздника мать сказала: — Завтра земля именинница! — А почему именинница? — А потому, сынок, что завтра Троицын день сойдется со святым Симоном Зилотом, а на Симона Зилота — земля именинница: по всей Руси мужики не пашут! — Земля именинница! Эти необычайные слова до того были любы, что вся душа моя засветилась.
Я выбежал на улицу. Повстречал Федьку с Гришкой и спросил их: — Угадайте, ребята, кто завтра именинница? Ежели угадаете, то я куплю вам боярского квасу на две копейки! Ребята надулись и стали думать. Я смотрел на них, как генерал Скобелев с белого коня (картинка такая у нас). Отец не раз говорил, что приятели мои Федька и Гришка не дети, а благословение Божие, так как почитают родителей, не таскают сахар без спроса, не лазают в чужие сады за яблоками и читают по печатному так ловко, словно птицы летают. Мне было радостно, что таким умникам я загадал столь мудреную загадку. Они думали, думали и, наконец, признались со вздохом: — Не можем. Скажи. Я выдержал степенное молчание, высморкался и с упоением ответил. — Завтра земля именинница! Они хотели поднять меня на смех, но потом, сообразив что-то, умолкли и задумались. — А это верно,— сказал серьезный Федька,— земля в Троицу завсегда нарядная и веселая, как именинница! Ехидный Гришка добавил: — Хорошая у тебя голова, Васька, да жалко, что дураку досталась! Я не выдержал его ехидства и заревел. Из окна выглянул мой отец и крикнул: — Чего ревешь!!? Сходил бы лучше с ребятами в лес за березками! Душистое и звенящее слово «лес» заставило дрогнуть мое сердце. Я перестал плакать. Примиренный схватил Федьку и Гришку за руки и стал молить их пойти за березками.
Взяли мы из дома по ковриге хлеба и пошли по главной улице города с песнями, хмельные и радостные от предстоящей встречи с лесом. А пели мы песню сапожников, проживавших на нашем дворе: Моя досада — не рассада Не рассадишь по грядам, А моя кручина — не лучина Не сожжешь по вечерам. Нас остановил пузатый городовой Гаврилыч и сказал: — Эй вы, банда! Потише!
В лесу было весело и ярко до изнеможения, до боли в груди, до радужных кругов перед глазами. Повстречались нам в чаще дровосеки. Один из них — борода, что у лесовика,— посмотрел на нас и сказал: — Ребята живут, как ал цвет цветут, а наша голова вянет, что трава... Было любо, что нам завидуют и называют алым цветом. Перед тем как пойти домой с тонкими звенящими березками, радость моя была затуманена. Выйдя на прилесье, Гришка предложил нам погадать на кукушку — сколько, мол, лет мы проживем. Кукушка прокуковала Гришке 80 лет, Федьке 65, а мне всего лишь два года. От горькой обиды я упал на траву и заплакал: — Не хочу помирать через два года! Ребята меня жалели и уговаривали не верить кукушке, так как она, глупая птица, всегда врет. И только тогда удалось меня успокоить, когда Федька предложил вторично «допросить» кукушку. Я повернул заплаканное лицо в ее сторону и сквозь всхлипывание стал просить вещую птицу: — Кукушка, ку-у-ку-шка, прокукуй мне, сколько же на свете жить? На этот раз она прокуковала мне пятьдесят лет. На душе стало легче, хотя и было тайное желание прожить почему-то сто двадцать лет...
Возвращались домой при сиянии звезды-вечерницы, при вызоренных небесах, по тихой росе. Всю дорогу мы молчали, опускали горячие лица в рухмяную березовую листву и одним сердцем чувствовали: как хорошо жить, когда завтра земля будет именинница!
Приход Святой Троицы на наш двор я почувствовал рано утром в образе солнечного предвосходья, которое заполнило нашу маленькую комнату тонким сиянием. Мать уставно затепляла лампаду перед иконами и шептала: — Пресвятая Троица, спаси и сохрани... Пахло пирогами, и в этом запахе чувствовалась значительность наступающего дня. Я встал с постели и наступил согретыми ночью ногами на первые солнечные лучи — утренники. — Ты что в такую рань? — шепнула мать.— Спал бы еще. Я деловито спросил ее: — С чем пироги? — С рисом. — А еще с чем? — С брусничным вареньем. — А еще с чем? — Ни с чем. — Маловато,— нахмурился я,— а вот Гришка мне сказывал, что у них сегодня шесть пирогов и три каравая! — За ним не гонись, сынок... Они богатые. — Отрежь пирога с вареньем. Мне очень хочется! — Да ты, сынок, фармазон, что ли, али турка!!? — всплеснула мать руками.— Кто же из православных людей пироги ест до обедни? — Петро Лександрыч,— ответил я,— он даже и в посту свинину лопает! — Он, сынок, не православный, а фершал!— сказала мать про нашего соседа фельдшера Филиппова.— Ты на него не смотри. Помолись лучше Богу и иди к обедне.
По земле имениннице солнце растекалось душистыми и густыми волнами. С утра уже было знойно, и все говорили — быть грозе! Ждал я ее с тревожной, но приятной настороженностью — первый весенний гром! Перед уходом моим к обедне пришла к нам Лида — прачкина дочка, первая красавица на нашем дворе, и, опустив ресницы, стыдливо спросила у матери серебряную ложку. — На что тебе? — Говорят, что сегодня громовой дождь будет, так я хочу побрызгать себя из серебра дождевой водицей. От этого цвет лица бывает хороший! Сказала и заяснилась пунцовой зорью. Я посмотрел на нее, как на золотую чашу во время литургии, и, заливаясь жарким румянцем с восхищением и радостной болью, воскликнул: — У тебя лицо, как у Ангела Хранителя! Все засмеялись. От стыда выбежал на улицу, спрятался в садовой засени и отчего-то закрывал лицо руками.
Именины земли церковь венчала чудесными словами, песнопениями и длинными таинственными молитвами, во время которых становились на колени,— а пол был устлан цветами и свежей травой. Я поднимал с пола травинки, растирал их между ладонями и, вдыхая в себя горькое их дыхание, вспоминал зеленые разбеги поля и слова бродяги Яшки, исходившего пешком всю Россию: — Зеленым лугом пройдуся, на синее небо нагляжуся, алой зоренькой ворочуся.
После обеда пошли на кладбище поминать усопших сродников. В Троицын день батюшки и дьякона семи городских церквей служили на могилах панихиды. Около белых кладбищенских врат кружилась, верещала, свистела, кричала и пылила ярмарка. Безногий нищий Евдоким, сидя в тележке, высоким рыдающим голосом пел про Матерь Божию, идущую полями изусеянными и собирающую цветы, «дабы украсить живоносный гроб Сына Своего Возлюбленного». Около Евдокима стояли бабы и пригорюнившись слушали. Деревянная чашка безногого была полна медными монетами. Я смотрел на них и думал: Хорошо быть нищим! Сколько на эти деньги конфет можно купить! Отец мне дал пятачок (и в этом тоже был праздник). Я купил себе на копейку боярского квасу, на копейку леденцов (четыре штуки) и на три копейки «пильсиннаго» мороженого. От него у меня заныли зубы, и я заревел на всю ярмарку. Мать утешала меня и говорила: — Не брался бы, сынок, за городские сладости! От них всегда наказание и грех! Она перекрестила меня, и зубы перестали болеть.
На кладбище мать посыпала могилку зернами — птицам на поминки, а потом служили панихиду. Троицкая панихида звучала светло, «и жизнь бесконечная», про которую пели священники, казалась тоже светлой, вся в цветах и в березках.
Не успели мы дойти до дома, как на землю упал гром. Дождь вначале рассыпался круглыми зернинками, а потом разошелся и пошел гремучим «косохлестом». От веселого и большого дождя деревья шумели свежим широким говором и густо пахло березами. Я стоял на крыльце и пел во все горло: Дождик, дождик, перестань, Я поеду на Иордань — Богу молиться, Христу поклониться. На середину двора выбежала Лида, подставила дождю серебряную ложечку и брызгала милое лицо свое первыми грозовыми дождинками. Радостными до слез глазами я смотрел на нее и с замиранием сердца думал: — Когда я буду большим, то обязательно на ней женюсь! И чтобы поскорее вырасти, я долго стоял под дождем и вымочил до нитки свой новый праздничный костюм.
Солнце слепит глаза, кто-то отдернул занавеску. Я жмурюсь радостно: Троицын День сегодня! Над моей головой зеленая березка, дрожит листочками. У кивота, где Троица, тоже засунута березка, светится в ней лампадочка. Комната кажется мне другой, что-то живое в ней.
На мокром столе в передней навалены всякие цветы и темные листья ландышей. Все спешат набирать букетцы, говорят мне — тебе останется. Я подбираю с пола, но там только рвань и веточки. Все нарядны, в легких и светлых платьях. На мне тоже белое все, пикейное, и все мне кричат: не обзеленись! Я гуляю по комнатам. Везде у икон березки. И по углам березки, в передней даже, словно не дом, а в роще. И пахнет зеленой рощей.
На дворе стоит воз с травой. Антипушка с Гаврилой хватают ее охапками и трусят по всему двору. Говорят, еще подвезут возок. Я хожу по траве и радуюсь, что не слышно земли, так мягко. Хочется потрусить и мне, хочется полежать на травке, только нельзя: костюмчик. Пахнет, как на лужку, где косят. И на воротах наставлены березки, и на конюшне, где медный крест, и даже на колодце. Двор наш совсем другой, кажется мне священным. Неужели зайдет Господь во Святой Троице? Антипушка говорит: «молчи, этого никто не может знать!» Горкин еще до света ушел к Казанской, и с ним отец.
Мы идем все с цветами. У меня ландышки, и в середке большой пион. Ограда у Казанской зеленая, в березках. Ступеньки завалены травой так густо, что путаются ноги. Пахнет зеленым лугом, размятой сырой травой. В дверях ничего не видно от березок, все задевают головами, раздвигают. Входим как будто в рощу. В церкви зеленоватый сумрак и тишина, шагов не слышно, засыпано все травой. И запах совсем особенный, какой-то густой, зеленый, даже немножко душно. Иконостас чуть виден, кой-где мерцает позолотца, серебрецо, — в березках. Теплятся в зелени лампадки. Лики икон, в березках, кажутся мне живыми — глядят из рощи. Березки заглядывают в окна, словно хотят молиться. Везде березки: они и на хоругвях, и у Распятия, и над свечным ящиком-закутком, где я стою, словно у нас беседка. Не видно певчих и крылосов, — где-то поют в березках. Березки и в алтаре — свешивают листочки над Престолом. Кажется мне от ящика, что растет в алтаре трава. На амвоне насыпано так густо, что диакон путается в траве, проходит в алтарь царскими вратами, задевает плечами за березки, и они шелестят над ним. Это что-то... совсем не в церкви! Другое совсем, веселое. Я слышу — поют знакомое: «Свете тихий», а потом, вдруг, то самое, которое пел мне Горкин вчера, редкостное такое, страшно победное:
«Кто Бог велий, яко Бо-ог наш? Ты еси Бо-ог, творя-ай чу-де-са-а-а!..».
Я смотрю на Горкина — слышит он? Его голова закинута, он поет. И я пробую петь, шепчу.
Это не наша церковь: это совсем другое, какой-то священный сад. И пришли не молиться, а на праздник, несем цветы, и будет теперь другое, совсем другое, и навсегда. И там, в алтаре, тоже — совсем другое. Там, в березках, невидимо, смотрит на нас Господь, во Святой Троице, таинственные Три Лика, с посошками. И ничего не страшно. С нами пришли березки, цветы и травки, и все мы, грешные, и сама земля, которая теперь живая, и все мы кланяемся Ему, а Он отдыхает под березкой. Он теперь с нами, близко, совсем другой, какой-то совсем уж свой. И теперь мы не грешные. Я не могу молиться. Я думаю о Воробьевке, о рощице, где срубил березку, о Кавказке, как мы скакали, о зеленой чаще... слышу в глуши кукушку, вижу внизу, под небом, маленькую Москву, дождик над ней и радугу. Все это здесь, со мною, пришло с березками: и березовый, легкий воздух, и небо, которое упало, пришло на землю, и наша земля, которая теперь живая, которая — именинница сегодня.
Я стою на коленках и не могу понять, что же читает батюшка. Он стоит тоже на коленках, на амвоне, читает грустно, и золотые врата закрыты. Но его книжечка — на цветах, на скамейке, засыпанной цветами. Молится о грехах? Но какие теперь грехи! Я разбираю травки. Вот это — подорожник, лапкой, это — крапивка, со сладкими белыми цветочками, а эта, как веерок, — манжетка. А вот одуванчик, горький, можно пищалку сделать. Горкин лежит головой в траве. В коричневом кулаке его цветочки, самые полевые, которые он набрал на Воробьевке. Почему он лицом в траве? Должно быть, о грехах молится. А мне ничего не страшно, нет уже никаких грехов. Я насыпаю ему на голову травку. Он смотрит одним глазом и шепчет строго: «молись, не балуй, глупый... слушай, чего читают». Я смотрю на отца, рядом. На белом пиджаке у него прицеплен букетик ландышей, в руке пионы. Лицо у него веселое. Он помахивает платочком, и я слышу, как пахнет флердоранжем, даже сквозь ландыши. Я тяну к нему свой букетик, чтобы он понюхал. Он хитро моргает мне. В березке над нами солнышко.
10 июня празднуется память преподобной Елены Дивеевской — удивительной святой, которую благословил на иноческий подвиг сам преподобный Серафим Саровский. Она скончалась, когда ей было 27 лет. Преподобный Серафим говорил, что она всегда находится рядом с Пресвятой Богородицей в Царствии Небесном.
Окружай себя только теми людьми, С которыми можно ноги поджать к груди, И говорить о том, как устроено мироздание, Какие люди удивительные создания, И от чего небо синее, а солнце греет. Люди, которые так же, как ты, умеют Жить. И чувствовать пульс Земли. Окружай себя теми, с кем богатеешь, будучи на мели. С кем душа тянется к настоящему и живому. Окружай себя теми, с кем по-простому, От кого ничего не ждёшь, и знаешь, он от тебя не ждёт; Теми, кто живёт, С кем не нужно выдумывать образов и ролей, С кем становишься сам живей! И с которыми даже... может случиться воинственный спор, Но и он раскроет в тебе самом Что-то искреннее, важное и твоё Окружай себя теми, с кем пить вино, И никогда, ни минуту, не притворяться, Кто поможет тебе прибраться И в душе, и в голове и, конечно же, со стола С теми, кто ничья вина. Ну и сам будь живым, от корней до пят. Окружай себе теми, кто просто рад, кто звучит на одной, наверное, частоте Уходи оттуда, где все не те. И забей на общепринятые системы и разговоры. Расширяй просторы. И имей духовную смелость не находиться там, где тебе не хочется. Жизнь закончится. Очень быстро. И где-то тебя непременно ждут, И цени эти 5 минут С теми, кто раскроет в тебе начало. И пускай их будет ничтожно мало, Это лучше, чем беспрерывный, пустой, оглушающий шум. Опасайся людей, что трогают только ум. А изнутри оставляют тебя холодным. И ещё, уходи немного голодным. Окружай себя теми, с кем что-то в тебе распускается. С кем... летается...
11 ИЮНЯ Церковь чтит память СВЯТИТЕЛЯ ЛУКИ (Войно-Ясенецкого)
Архиепископ Симферопольский и Крымский Лука (в миру Валентин Фе́ликсович Во́йно-Ясене́цкий) на многих иконах, особенно греческих, изображен с хирургическими инструментами в руках.
В 2000 году на юбилейном Архиерейском Соборе РПЦ в Собор новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания было внесено имя человека, которого знают как выдающегося ученого и всемирно известного хирурга, профессора медицины, духовного писателя, богослова, мыслителя, исповедника, автора 55-ти научных трудов и 12 томов проповедей. Его научные труды по гнойной хирургии и в наши дни остаются настольными книгами хирургов.
Имея талант художника, он мог вести богемный образ жизни, а стал «мужицким врачом», священником, жертвой политических репрессий. Он мог выставлять свои картины в лучших залах мира, но сознательно выбрал путь служения простым людям, путь, полный страданий, крови, пота и гноя. Этот путь принес ему не богатство и почести, а аресты, каторги и ссылки, самая дальняя из которых была в 200 километрах от Полярного круга. Но даже во время ссылок он не оставлял научную деятельность и сумел разработать новый метод лечения гнойных ран, который помог спасти тысячи жизней во время Великой Отечественной войны. В 1946 году удостоен Сталинской премии.
Санкт-Петербург отмечает День города не единожды. Основан он был в Троицу, в 1703 году это было 16 мая. Троица - настоящий и духовный день рождения. 16/27 мая - цифровой-официальный день рождения. Праздник первоверховных апостолов Петра и Павла 12 июля - именины города. День памяти преподобного Исаакия Далматского 30 мая/12 июня - важнейший, наряду с именинами, праздник царственного основателя Петербурга. Не случайно самый величественный храм города посвящен именно этому святому. С праздником, Любимый город!
--- Сутоки Старорусские /Залучские, Никольская слобода г.Новгород. Книга Памяти д.Сутоки
