Дербуш

ГИАОО, ф.р-2265, оп.1, д.3. Документы по зачислению и водворению переселенцев на участок Кийк-пай, селение Еремеевка, 1904-1928гг, 111л.

Л.4об: Из Тетради зачисления долей на участке Кийк-Пай-Еремеевское Полтавской волости Омского уезда на 1904г:

№24. Какой губернии и уезда: и Черниговской губернии Суражского уезда. По какому документу: свид. №12767. Дербуш Герасим Иванович. Число душевых долей: 6

Л.26об: из тетради для водворения переселенцев на участок Кий-Пай поселок Еремеевский Полтавской волости Омского уезда Акмолинской волости. Участок образован в 1904 году на 451 долей по 15 десятин на душу.

№24.Какой губернии и уезда: и Черниговской губернии Суражского уезда.

Дербуш Герасим Иванович – 35 лет; неграмотный,

ж. Пелагея – 37лет;

д: Сергей – 16л

Аникий - 14л

Спиридон – 9л

Семен – 4г

Марина – 11л

Доводворен. Ион родился 3.11.1903г.

Свидетельство №12767. Водворен по протоколу от 10.09.1908г. Протокол Казенной Палаты №90 от 20.05.1909г. Перечисление селений по месту водворения: допричислен 31.07.1909г №47748 в д.№11 1907г. Ссуда на хозяйственное устройство: 100 руб от 18.07.1907г, 50 руб №149; 15руб 29.03.1908г.

Л.101об: то же

… Доводворен. Ион родился 3.11.1903г. – метрика №12767

То же…

По приговорам обществ: от 26.03.1908г; изба – 15р, хлев – 15р, 1 конь – 40р, 3 п. быков – 350р, 2 коровы – 60р, 2 телят – 10р, плуг -23, телега – 10 ½ жатки.

Мною был направлен запрос в ФСБ г. Омска. Интересовало куда был выслан. Через пару недель недель получила ответ. Конечно из 15 листов половина текста закрашена, но общую информацию почерпнуть можно.
"Дербуш С.Г. освобожден из Севвостлага 01.05.1946"

Спасибо Tasha56 и Tomilina за информацию по Суражскому уезду.

Исповедные ведомости : Николаевская церковь, 1756-1882
Православная церковь. Новый Дроков (Суражский уезд)
ГАЧО. Фонд 679, опись 1, дела 331, 334-335, 384, 484, 537
Фонд 712, опись 1, дела 211, 237

Ф. 679, о. 1, д. 334 (продолжение) Исповедные ведомости 1764 (стр. 361-384; включает села Далисичи , Ловчая Слобода, Нарость , Слобода Слищ или Смищ)
Микрофильм
2415606
Item 1
7789540
кадр Микрофильма на пленке 0997

Ф. 679, о. 1, д. 335 (продолжение) Исповедные ведомости 1773 (стр. 424-457; включает села Далисичи , Ловчая Слобода, Росль)
Микрофильм
2415607
Item 1
7789543


Кто был землевладельцем (помещиком) деревни Нарость?
http://rgia.su/imageViewer/img...2Qio/Czw== (Выкупные дела)
РГИА. Фонд 577, оп. 47 (Черниговская губерния)

Исповедные ведомости после 1882 В ГАБО (Брянский архив).

Автор Кролевец Светлана Владимировна, в девичестве Дербуш, моя мамочка. О своем деде Дербуш Симон.
Журнал «Литературный ковчег», № 36 (октябрь 2016)

ДЕД.

Саша позвонил. Радостно сообщил, что наконец-то могут лететь в Магадан. Говорил о предстоящих сборах, билетах, череде своих дел и забот. Положила трубку, посидела, прислушиваясь к себе: что-то было не так, тень набежала на всегда хорошее настроение после звонков сына. Стала просеивать в уме разговор: заботы молодого ординатора – нет, не то, его беспокойство по поводу отпуска - тоже нет, и тут тихонько торкнуло – Магадан. Слово это после свадьбы сына– жена его родом оттуда- всегда царапало потихоньку.
Вот и опять защемило, потянуло в детство. Поняла, что не хочу никуда идти, не хочу ничем заниматься.
Легла и поплыла в детство. По фотографиям, которые в альбоме моего сердца навсегда. По воспоминаниям. Для меня это нетрудно. С открытыми глазами. Вот первая.
Лето. Проселочная дорога, кажется мне, четырех или пятилетней, мягкой от шелковой пыли. Хорошо пускать ее фонтанчики сквозь пальцы ног: у кого выше? С одной стороны несколько домов последней деревенской улицы, с другой – светлый-светлый березовый лес. Я у бабушки впервые без мамы. В лес очень хочется и страшно. Не за ягодами или еще чем-то, просто так. Нравится постоять, помериться с деревом, кто шире, посмотреть вверх, закрыв глаза и подставив лицо так, чтобы солнце в просветы поиграло светлыми пальчиками по лицу.
А это вторая фотография-воспоминание. Вижу широкую, плотную спину деда с непривычным для меня именем Симон. Он идет впереди, спокойно смотрит перед собой, молчит. Я не успеваю, отстаю. Знаю, что он мой, но все равно боюсь сказать, что устала. Догоню, загляну в лицо ему – посмотрит и улыбнется, но мне не тепло от этой улыбки, не верится, что улыбается. Глаза какие-то колкие, теперь сказала бы холодные, а тогда чувствовала только это. Он большой и крепкий, хочу, чтобы взял на руки – берет, и опять не чувствую привычной ласки, как с папкой. Боюсь за шею обнять – странный, не такой, как все.
Входим в широкий двор – снова открытие - дом в березовом лесу, везде трава, слева - колодец, рядом пасека, а в центре всего этого - маленькая, сложенная и обмазанная, самая настоящая печка, с трубой, дверками и металлическими кружками, на которых стоят кастрюли, в них уже что-то ароматно булькает. Баба Устя забирает меня у деда и старается увести с глаз долой.
Потом я бывала у них часто. Так уж получилось, что чаще всего гостила летом, поэтому и воспоминания радостно-летние. Любила в этом дворе все и всех. Деда особенно. Взаимно. До сих пор со мной солнечные блики на полянах, запах меда и большой человек на самодельном стуле возле двери в дом. Он молча смотрит на всех, слушает, а в глазах то особенное, чего не видела ни у кого из моих близких. Кряжистый, широколицый, широкорукий. Но какая теплая и ласковая эта рука, гладившая меня по голове…
Знакомство с родным дедом, настоящее, с узнаванием, печалью и переживаниями, началось позже. Казалось, хранит он тайну, о которой все знают, но не хотят говорить вслух. Когда мы съезжались, баба Устя выносила во двор круглый, низенький столик для чая. Вот тогда и начинались разговоры обо всем. Говорили все, слушали, спорили, пели украинские песни, но как только речь заходила о политике, дед вставал и уходил. И все стихали. Переживала я и из-за его чересчур вежливого, отчужденного отношения к бабе Усте, из-за раздельной, чем-то разделенной жизни, из-за их молчания друг с другом. Она, поднявшая пятерых детей в страшные 30-40-е годы, передовая доярка, награжденная за «ударный коммунистический труд» поездкой в Москву на ВДНХ, как будто чувствовала перед ним какую-то свою вину. Спросить об этом у папки я не могла, стеснялась.
А вот с этого воспоминания и пришла печаль. Мы на дворе у тети Сани, старшей дочери деда. Она стоит, испуганно прижимаясь к двери, готовая бежать, если что. А во дворе муж ее, Латыш, отец моей сестренки. В деревне прозвали его так потому, что молодым пареньком сослан был со своей семьей во время Великой Отечественной войны в Сибирь. Многие из них не доехали, а многие уже здесь умирали от голода. Наверное, и Латыш не выжил бы, если бы не молодая тетя, взявшая его работником, а потом и мужем к себе. Он до судорог, стягивавших и без того некрасивое острое лицо, ненавидел Советскую власть, коммунистов, свою жену и деда. Никогда не бравший в рот спиртного, Станислав выпил самогонки и был яростно пьян. Он с ружьем стоял посреди двора и выкрикивал на ломаном русском проклятия миру. А когда ему показалось, что этого мало, что никто не хочет его слушать и утихомиривать, накинулся на деда, смотревшего на него почему-то с сочувствием. Вот тогда я впервые услышала и узнала, что дед каторжанин, ссыльный, вернувшийся с Колымы, где ему нужно было бы лучше сдохнуть, а не возвращаться. Всем бы теперь не было так плохо. Дед ушел, не сказав ни слова. Мой отец бросился драться и до сих пор, кажется, слышу страшный его голос и такие же страшные маты на Латыша. Мы с папкой говорили, но как-то смят был этот разговор – маленькая я еще - расти!
А потом похороны деда. Такие же странные: скупые слезы женщин, молчание на поминках, ощущение, что закончилась история.
А эта фотография всплывает - рассказ папки о своем отце. Много пройдет лет, провожу своего любимого папку, и, разбирая архив, найду две тетрадки дневника, посвященных деду Симону. Тогда и узнаю, почему не таяли льдинки в глазах деда, даже когда он радовался, почему холодно ему было с нами. При жизни только раз говорил он о своей судьбе с родными взрослыми детьми- не захотел ни с кем делиться своим страданием, носил в себе. То ли из страха за них, то ли из убеждения, что не поймут, то ли, что ничего уже не вернешь и не изменишь – Бог весть.
Нашла там же и историю о том, с каким трудом в перестроечные годы, когда открыли секреты Лубянки, добились отец с братом разрешения прочитать материалы дела, заведенного на крестьян –колхозников в 1933 году. Конечно, теперь я знаю, что это был «многих путь», но от этого мне только труднее. С напряжением бьется мое сердце, и я плачу над каждым словом, написанным папкой. Плачу я, такая кряжистая, широколицая, крупнорукая, внучка деда. Так и стоит он с ледяной поволокой в глазах, тихо улыбается и молчит.
А потом лежу на полу с дочерью и еще маленьким сыном и я читаю им рассказ о своем деде. Читаю историю молодого парня из семьи переселенцев по столыпинской реформе, приехавших в Сибирь с родной Украины жить и богатеть. И стали богатеть, да ведь как работали восемь братьев и их отец! Жить хотелось да жить богато. Вскоре женил его отец на незнакомой, из далекой чужой деревни, Устинье. Сразу не заладилась жизнь молодых, хоть и дети пошли своей естественной чередой. Да уж не до того. Германская обошла стороной Симона, зато Гражданская, а потом коллективизация с лихвой каждая отмерила ему свою меру. Был и у Колчака, прятался от белогвардейских карателей и от красных среди кизяков и коровьих лепешек за сараем. И голод, и смерть родных, и муки нечеловеческие – вынес и попробовал изменить судьбу. Вернулся домой, вступил в колхоз и выучился на зоотехника. Проработал честно 3 года, даже избрали его в правление писарем, но нашелся – таки «земляк», сообщивший куда следует всю «правду». Арестовали в ту ночь сразу 22 колхозника. Был среди них и дед. 17 были расстреляны через два месяца, пятерых – 25 лет. Повезло деду, еще как повезло: выжил на следствии в Омской тюрьме, выжил в столыпинском вагоне по дороге до Владивостока, выжил в пути на Магадан. Магадан. Как смог выстоять 15 лет – с 1933-1948 в лагерях под Магаданом дед никому не рассказывал – рассказал всем об этом Варлам Шаламов. Потом еще 8 лет на поселении в оленеводческих совхозах Андигичан и Челбанья ветврачом. Работал ударно, за что премирован был теплыми валенками и рукавицами-шубенками. Там нашел свою новую семью. Отец пишет, как дед сказал ему коротко и сухо, что только там и был счастлив, в эти 8 лет из всей жизни. Когда разрешили уехать в 1956 году, собрался не сразу - только спустя два года вернулся к Устинье и детям. А сердце осталось там, в «полях под Магаданом». Замерзло. Так и не допустил к себе никого и ушел не понятый и не простивший. Почему? Никто не ответит уже…
Я помню его облик четко, крупно: улыбку, голос, фигуру, походку – всю породу крестьянина. Она и в моем отце, и в его родных братьях и сестрах, она и во мне. Мы все – одна семья и единый многострадальный народ. Но почему же в День Победы я не могу идти в Бессмертном полку с его фотографией? Ведь мой дед тоже вынес на себе Победу.
Как реквием по погибшим невинно, по моему деду звучат для меня и моей семьи названия «Колыма», «Магадан», «Андигичан», «Челбанья» – места смерти, в которых ему посчастливилось выжить.
Позвонил Саша, сказал, что едет в Магадан к родителям жены…
Попрошу его привезти из Магадана горсть земли и поклониться в ту сторону, где прожил 23 страшных года Симон Герасимович. Поклониться Страданию, пережитому им и всеми невинно наказанными судьбой людьми. Поклониться памяти Деда.

Спасибо!