Лившиц из Мозыря - Генеалогический форум ВГД. Тема №93856

На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!

в НИАБ
Списки евреев мужского пола гор. Мозыря
1874

Мозырь Хойники 92 90 Лившиц Пинхус Аронов 26 по рев 1858 №262 20 л живет в собств.доме
Пинхуса сын Хаим 1 находится на месте

Мозырь Николаевская ровня 151 611 Лившиц Борух Аронов 25 22 внесен Мозырск.общ,проживает в г.Мозырь
Боруха сын 1. Сроль 3 3 новор при родств.
2.Мендель 1,5 1,5 новор при родств.

Мозырь Мозырь 168 577 Лившиц Берка Йоселев 60 60 внесен живет в собств.доме в 1й части по Александровской ул.
Берки сын 1. Ошер 30 находится в Овручском уезде в м.Словестин ?
2. Мордух 27 находится в Минске
3.Сроль 18 19

Мозырь Мозырь 219 464 Лившиц Арон Хаимов 50 50 внесен живет в доме Веселова Зелика во 2й части
имеет 2х сыновей. 1 живет в Мозыре, другой ы Хойниках

Мозырь Мозырь 406 36 Лившиц Йосель Лейбов 49 49 внесен живет в собств.доме во 2й части
Йоселя сын 1. Ерухим 27 внесен живет в Глуск Бобруйского уезда
Ерухима сын Гирш 1 живет в Глуске
Йоселя сын 2. Нохим 11 16 живет при отце на месте
Йоселя брат 1. Давид 44 40 внесен живет при брате Йоселе
Йоселя брат 2. Мовша 42 41 внесен живет при брате Йоселе
Мовши сын Мендель 11 15 живет при отце

Мозырь Мозырь 491 738 Лившиц Шая Йоселев 58 58 внесен купец, живет в собств.доме по Слуйкой ул.2я часть
Шая сын Шмуйла 37 постоянно живет в Киеве
Шмуйла сын 1. Зусель 6 постоянно живет в Киеве
2. Давид 3 мес постоянно живет в Киеве

Мозырь Мозырь 542 221 Лившиц Лейвик Лейбов 73 73 внесен живет в собст.доме по Киевской ул. В 1й части
Лейвика сын 1.Гирш 54 внесен в отлучке в Кременчуге
Гирша сын 1. Абель 28 28 в доп.1868г на зароботках
2. Шлема 24 в дрп.1874 на зароботках
3. Янкель 14 14
Лейвика сын 2. Вульф 40 40 внесен
Вульфа сын 1. Гирш 15 в отлучке в Бобруйске
2. Янкель 12 в отлучке в Бобруйске
3. Ицка 11 11
Лейвика сын 3. Меер 36 36 внесен
Меера сын 1. Липа 10 10
2. Лейба 5 5
Лейвика сын 4. Мордух 34 в отлучке в Могилеской губ.
Мордуха сын 1. Зисель 10 10
2. Лейба 2 2

Мозырь Минск 607 118 Лившиц Мордух Хацкелев 30 внесен живет в Минске в доме Любошица

Мозырь Мозырь 712 6 Лившиц Йосель сын вдовы 15 15 живет в Мозыре 2я часть в доме Шихтмана Йоселя

Мозырь Мозырь 748 68 Лившиц Мовша Айзиков 36 36 живет в деревне Хорок в собств.доме
Мовши сын 1. Юда-Герш 8 8 на месте
2. Герш 4мес 1 на месте

346-1-70 Общий список плательщиков гос.квартирного налога по г. Мозырю за 1903г.
85 листов

адрес кому принадлежит дом
3об-4 Лившиц Юдко Киевская ул дом №21, владелец Александров оклад 3р 50к, на другой стороне, сколько поступило
Лейзер Мордухович Киевская ул дом №21, владелец Александров оклад 1 руб
Фишман Давид Айзиков Киевская ул дом №21, владелец Александров оклад 4р50к
17об-18 Лившиц Йосель Израилев Александровская дом №162 собственный. Оклад 8 руб.
27об-28 Лившиц Говсей Мордухов Покровская дом №238,владелец Смолярова оклад 1 руб
Юркевич Идалия Степановна Покровская дом №238,владелец Смолярова оклад 2р
Офенгенден Хаим Йоселев Покровская дом №238,владелец Смолярова оклад 1 руб
Столяр Берко Мордухов Покровская дом №238,владелец Смолярова оклад 1 руб
26об-27 Добровенский Лейба Берков Покровская дом №238,владелец Смоляр оклад 3р
41об-42 Лившиц Мордух Беньяминов Слуцкая дом №364, владелец Адлер оклад 4р50к
Адлер Борух Слуцкая дом №364, владелец Адлер оклад 3р50к
53об-54 Лившиц Мендель Мовшев Слуцкая набережная дом №547, собственный оклад 1 руб
Лившиц Нохим Йоселев Слуцкая набережная дом №547, собственный оклад 1 руб
65об-66 Резник Давид Абрамов и Лившиц Давид Гиршев Николаевская дом №623,владелец Голубов оклад 2р
67об-68 Лившиц Мовша Аронов Николаевская дом №640, собственный оклад 1р50к

семья деда
отец - Абрам Лившиц. Мозырь. Учитель / Табельщик на спичечной фабрике ? Умер где-то на рубеже 19-20 века.
мать - Эйдля ?
дети - Иосиф ? Погиб на 1 мировой войне, 1915 г.
Яков (1896/1897-1937) Лившиц Яков Абрамович дети Галина Троицкая (1922-2001), Марина Платонова (Троицкая) (1931-2020). https://www.familysearch.org/tree/person/details/LR2Z-XMF
Хиня Абрамовна (Адольфовна?) Дважды находилась в заключении — в 1937—1945 гг. и с 1949 г. Дети Феликс (летчик) и Владимир (водитель / тракторист ?). Внук - Федор Владимирович Лившиц - капитан торгового флота, Рига.
Мендель / Михаил был сотрудником типографии в Ленинграде до 1937 г.

родственник - Соломон Гутман. Эмигрировал в Солт-лейк-сити в 90-х.
https://fi.billiongraves.inter...myheritage
Хана Бася Гутман, 1915 - 1995
Хана Бася Гутман syntyi vuonna 1915, henkilöille Юдэ Мойше Гутман ja Злата Гутман (o.s. Линович) .
Злата syntyi 21. joulukuuta 1878.
Henkilöllä Хана oli 6 sisarusta: Luba Bomstein (o.s. Gutman) , Соня Жданко (o.s. Гутман)
https://thumbnail.myheritageim...64x64C.jpg

О. Матич: После того как в начале 1919 года Билимовичи съехали со своей квартиры на будущей улице Чекистов, туда вселились работники соответствующего ведомства. Прежние жильцы узнали об этом от родственника[183], уехавшего из Киева позже них; узнали они и о том, что в квартире по-прежнему висел портрет пяти– или шестилетней мамы. Мама любила острить, что чекистам, видно, понравился ребенок бывших хозяев-буржуев. У меня сохранилась маленькая фотография этого портрета. Если старые фотографии – стандартные объекты памяти, то семейный альбом – своего рода реликварий, в котором они расположены по принципу смежности.

https://flibusta.com.ua/dokume...einye.html

Благодаря тесту ДНК моего сына узнал, что троюродная сестра моей мамы - Людмила Гольдберг из Мюнхена. Нашел. что ее маму звали Люба Бомштейн (Гутман). Она сестра Соломона Гутмана - нашего родственника. У них было еще 5 сестер (Хана Бася Гутман, 1915 - 1995, Соня Жданко). Их родители: Юдэ Мойше Гутман и Злата Гутман (o.s. Линович) .Злата родилась 21. декабря 1878.
Людмила сообщила, что они жили в Хойниках.

My Heritage выдал совпадение с Лившицами, которые жили не в Мозыре, а в Казимирово и Щедрине.
Вероятно, это и объясняет, почему прадеда Абрама Лившица нету в мозырских списках 1874 года. А также сведения о большой бедности семьи, т.к. Лившицы из Мозыря в списке 1874 г. предстовляются достаточно обеспеченными. Видимо, Абрам один переехал в Мозырь.

I.
1. Янкель Лившиц https://www.geni.com/people/%D...2861960831
II
2-1. Айзик. Крейна (1861).
3-1. Абрам. Эйдля.
III
4-2. Янкель (1889-8.3.1942). Хая Дубровская (1896-8.3.1942).
5-2. Цадок.
6-2. Эфроим. Нехама-Раше.
7-2. Соломон.
8-2. Берка (Борис).
9-2. Гитл.
10-2. Хася.
11-2. Бадана.
12-3. Иосиф.
13-3. Яков (1897-1937). Мария Троицкая (1900-1987).
14-3. Михаил.
15-3. Хиня.
IV.
16-4. Шломо (1916-1991). Ада Фрайман (1924-1993).
17-6.
V
-16. Давид (5.8.1950). Белла Сапожникова.

Про евреев Казимирова

Аркадий ШУЛЬМАН
ВОЗВРАТИВШАЯСЯ ФОТОГРАФИЯ
Когда я разговаривал с Беллой Петровной (или, как она записана в паспорте, Бертой Пейсаховной) Горелик, у меня складывалось ощущение, что еврейское местечко, с его неповторимым говором и вопросами, которые обязательно следуют за каждым твоим вопросом, с описанием быта и семейными историями (знаменитыми майсами) существовало не много десятилетий назад, а сохранилось и живет, стоит только выйти за двери Бобруйского еврейского общинного центра. …Но за дверями уже давно властвовала совсем другая жизнь.

В актовом зале собралось несколько десятков человек, люди в основном солидного возраста. Мы беседовали об истории местечек, характере местечковых людей, и наверное, этот разговор натолкнул мою собеседницу на воспоминания.

– Во-первых, я должна вам рассказать про свою фамилию, – сказала Белла Петровна.

– Фамилия Горелик очень распространенная, – заметил я.

– Нет, – категорично заметила, судя по всему, совсем не категоричная Белла Петровна, – у Гореликов из Паричей особая фамилия. Мне об этом папа рассказывал. Когда-то, лет триста тому назад, в Паричах был большой пожар. И сгорели почти все дома. Так вот у всех погорельцев из Паричей стала фамилия – Горелик. И у евреев, и у белорусов, и у поляков.

Я заглянул в «Энциклопедию еврейских фамилий Российской империи» Александра Бейдера, и действительно одна из версий происхождения фамилии Горелик гласит, что «происходит от белорусского слова “горелый”, которое имеет два значения: горелый (погорелец – человек, дом которого сгорел). Фамилия Горелик чаще всего встречается у выходцев из Могилева, Бобруйска и Рогачева».

Похоже, семейная легенда нашла свое отражение в солидной энциклопедии.

– Мой отец, Пейсах Мордухович из местечка Казимирова. Вы слышали о таком местечке? – уточнила Белла Петровна.

Конечно, деревень и местечек с названием Казимирово в Белоруссии было меньше, чем людей с фамилией Горелик, но тоже достаточно много.

– Так вы бывали в Казимирове? – переспросила Белла Петровна. – Я вам расскажу. Местечко было очень красивое и многонациональное. Я помню бабушкин дом, рядом стоял сельсовет, напротив жили Барановские, другую соседку звали Еха, у нее была внучка Милька… Еврейское кладбище. Там же жило много евреев.

Я заглянул в интернет и узнал про Казимирово, в котором жили предки Беллы Горелик, чуть больше, чем рассказала она.

«Находится в 12 километрах на запад от города Жлобина. На реке Добосне (приток Днепра). Планировка состоит из прямолинейной улицы, к которой на севере присоединяются короткие улочки. Застройка деревянная, усадебного типа. С 1834 года – местечко. После открытия в ноябре 1873 года движения по железной дороге Осиповичи – Гомель начала действовать железнодорожная станция. В 1886 году – 12 магазинов, водяная и ветряная мельницы. В 1897 года – церковь, синагога, постоялый двор. С 1921 года работала школа. В 1930 году организован колхоз».

Яков Богорад
Семья Белы Петровны:
девочка постарше –
сама Бела Петровна – 1927 г.р.,
вторая девочка –
ее сестра Нина, 1929 г.р.
и на руках –
младшая сестра Соня 1931 г.р.,
она погибла в гетто.
Жлобин, 1933 г.
– Горелики жили в Казимирове очень давно, – сказала Белла Петровна. – Мой дедушка Мотл Горелик был сапожником. У него было три жены. Почему три? – задала вопрос, скорее всего, самой себе Белла Петровна и, выждав паузу, стала рассказывать: – У него была невеста. И он ее не взял в жены. Знаете, что это для местечка? Целая история. И невеста его прокляла. Она сказала деду, что он ее будет век помнить. Дедушка женился на моей бабушке Бейле. Меня в ее честь назвали. Родилось двое детей: мой папа Пейсах (1900 г.р.) и его сестра Аня, она была старше папы. Потом бабушка Бейля заболела и умерла. Оставила деда с двумя детьми на руках. Дед выждал положенное время и женился второй раз. У него родилось еще трое детей: Янкель (1912 г.р.), Авремул (1915 г.р.) и Этл, не помню год рождения. Вторая жена пожила, пожила и тоже умерла. Оставила деда с пятью детьми. А жить-то надо, детей на ноги ставить. Дед женился третий раз, на девушке Мине. Она пошла на пять детей и родила еще троих: Рахмиела (1919 г.р.), Гирсула (1920 г.р.) и Рохл (1922 г.р.).

Вот вам после этого и «не верьте в проклятия».

Помню, как в Казимирове в начале тридцатых годов церковь уничтожали. Она напротив бабушкиного дома стояла. Иконы рубили, люди щепки собирали. Страшно смотреть было. Тогда же и синагогу закрыли.

В начале 20-х годов папина двоюродная сестра и родная сестра Аня уехали в Америку. Они поселились в Балтиморе. Что-то нажили и прислали родственникам деньги. Дед и папа решили построить дом в Жлобине. Все же город, а из Казимирова евреи стали уезжать к тому времени. В 1926 году дед и папа стали жить в Жлобине, а в 1927 году родилась я.

Дед продолжал работать сапожником, а папа принял присягу, служил в какой-то военизированной части. Сутки был на службе, двое – дома. Когда был дома, помогал деду шить на заказ сапоги.

Я училась в Жлобине в 1-й Сталинской школе.

Перед войной из евреев в Казимирове оставались только моя бабушка и тетя. Моя младшая сестра, ей было десять лет, никогда не ездила в Казимирово, а летом перед самой войной ее родители отправили в местечко. Когда началась война, бабушка пешком прибежала к нам в Жлобин и спросила: «Может быть, надо забрать девочку?» Мама ответила: «У вас всегда тихо, пускай поживет у вас».

Яков Богорад
Брат отца – Горелик Абрам (1915 г. р.)
после возвращения с финской войны.
Он погиб в Польше в 1945 г.
Папу забрали на фронт в первые дни войны. В 1942 году из госпиталя пришло от него письмо. Оно было на идише. Писал, что идет на поправку. А потом ушел на фронт и пропал без вести.

Когда Жлобин немцы стали бомбить, мы перебрались на ту сторону Днепра. Думали, там спокойнее будет. Переждем и вернемся назад. Но домой мы уже не вернулись. Разбомбили мост. Мы не смогли забрать из Казимирова наших родных и пошли на Гомель.

Немцы захватили Гомель в начале августа. Перед этим была очень сильная бомбежка города. Мы пришли на железнодорожную станцию и с трудом сели в эшелон, который шел на восток. Нас привезли в Ростовскую область. Остановились в деревне Красный скотовод. Там жили спецпереселенцы, раскулаченные. Но к нам относились хорошо. В деревне собралось 30 эвакуированных семей из Гомеля.

Когда немцы подошли к Дону, нас отправили в Чкаловскую (Оренбургскую) область на станцию Халилово. Там я уже работала на военном заводе, потом в карьере…

В 1948 году мы вернулись в Белоруссию и узнали, что произошло в Казимирове с нашими родными.

Жили там люди испокон века дружно, и когда фашисты пришли в Казимирово, друг другу помогали. Но в соседней деревне Жальвин был предатель, полицай. Как сейчас помню его фамилию – Жарин. Он сообщил фашистам, что в Казимирове живут три еврейки. Их арестовали, отвезли в Жлобин. Соседи нам рассказывали: сначала убили тетю, потом сестру, а бабушка там умерла.

Мы в эвакуацию никаких фотографий с собой, конечно, не брали. Не до этого было. И после войны нам из Америки тетя прислала фотографию, на которой наша семья запечатлена в 1933 году. У нас дома тоже была такая фотография. Вот так ко мне вернулся этот снимок.

После войны мы приехали в Бобруйск, там жил мамин брат. А куда нам еще было ехать? В Жлобине никого нет, и дома нашего нет. Я пошла на работу подсобницей на фабрику «Красный пищевик». Училась в вечерней школе, потом окончила техникум. Со временем стала работать инженером-технологом. С этой фабрикой и связана вся моя жизнь.

Журнал «Мишпоха» № 32, 2013 г.

http://shtetle.com/shtetls_gom/kazimirovo/kazimirovo.html

Про евреев Щедрина

НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ
Когда узнал, что ему девяносто восемь лет, и он пишет стихи и мемуары, я захотел увидеть этого человека. Из любопытства. Для подтверждения того, что не перевелись богатыри на еврейской улице. А наше традиционное пожелание в день рождения – до 120!, не гротеск и фантастика, а реальность.
Семён Борисович усадил меня за письменный стол, протянул рукописи. А когда я стал читать и надел для этого очки, спросил:
– Сколько вам лет, молодой человек?
– Сорок семь, – ответил я.
– И вы уже читаете в очках? – удивился он. – А что вы будете делать в девяносто пять? Я только сейчас стал надевать очки и то для чтения.
После этих слов я стал ещё внимательнее читать воспоминания Семёна Борисовича Левина…

Аркадий Шульман

Семён ЛЕВИН
МЕСТЕЧКО
История местечка Щедрин, бывшего Бобруйского уезда, богата и интересна. Кое-что из этой истории я помню, знаю и расскажу. Хотя я рано покинул отчий дом. В конце 1921 года уехал в Москву на учёбу. В дальнейшем в местечке бывал редко, наездами. По «летоисчислению» матери мне было тогда 17 лет. Возрастная комиссия при военкомате определила мне 19 лет, сделав на два года старше.

Я родился накануне праздника Пурим. Мою маму звали Зелда, девичья фамилия была Окунь. Отец – Борух Левин. У отца было три сына и две дочери от первого брака. У мамы от первого брака была дочь. Отец овдовел. И через некоторое время сошёлся с моей мамой. У них родилась дочь – Маня и два сына – Израиль и Шлейме. Шлейме – это я. При рождении мне дали такое имя, хотя сегодня все называют Семёном. Родители жили в деревне Сеножатки. Говорят, что мои старшие братья и сёстры были в своей деревне активными участниками революционных событий 1905 года. Все пятеро были вынуждены нелегально эмигрировать в США. Родителей в 1906 или 1907 году выселили из деревни, и они переехали в местечко. Несколько лет снимали жильё, затем купили свой дом с небольшим участком земли.

Местечко Щедрин находилось в 18 километрах от железной дороги и в 12 километрах от реки Березина. Дорога рассекала густые хвойные леса. Вокруг местечка – деревни, в том числе две с преобладающим польским населением, одна – со староверами. В пределах пяти километров были четыре помещичьих усадьбы.

Одного помещика я хорошо запомнил. На вид дохлый старикашка, но с причудами. Бывало, подъезжает на тройке к лавке, покупает, не скупясь конфеты. Потом садится в карету, едет и бросает через голову конфеты, а сам покатывается от ехидного смеха, наблюдая, как мальчишки ловят сладости.

В самом местечке какой-то владелец построил большой красивый дом. Местные жители называли его по-еврейски дер гейф (дворец). После революции владелец уехал, имущество растащили, остались большой цветущий сад и паровая мельница.

Местечко являлось торговым центром густонаселённого края. В Щедрине работало большое количество сапожников, портных, бондарей, кузнецов, столяров, плотников, других кустарей.

Стояли две ветряные мельницы, одна паровая, круподерка, мастерская по обработке шерсти. На главной улице, протяжённостью в два километра, лавки и лавчонки. По воскресеньям был базарный день.

В Щедрине было восемь синагог. Самая старая так и называлась – Ди алте шул. Она сгорела, отстроили новую и всё равно по-прежнему называли – Ди алте шул.

В самом центре местечка находилась большая синагога, со вторым этажом для женщин – её называли Алконес шул. Её строил плотник Алконе – мой дядя по материнской линии. В этой синагоге были раввин, шойхет. Здесь находилась иешива, дававшая религиозное образование. Среди учащихся иешивы было много парней из бедных семей. Их распределяли между местечковыми семьями и те подкармливали. К нам домой по средам приходил один из них. Одет в традиционный сюртук. Мыл руки по всем правилам. Четыре раза выливал воду из кружки с двумя ручками то на одну руку, то на другую. И тут же вытирал полотенцем, которое подавала моя сестра. Парень не поднимал глаз на сестру.

Правила были строгие. Однажды одного из бохеров-учащихся иешивы увидели с девушкой. Они гуляли в кустарнике. Все местечко шумело, мол, что за нравы. Парня изгнали из иешивы.

Учёт родившихся и умерших евреев вёл казённый раввин. Он считался государственным служащим, в его книгах сохранялись записи за все годы.

Мой дядя Перец выписывал газету на еврейском языке. Для местечка это была редкость. Я бегал раз в неделю на почту за этой газетой. Собирались люди, читали вслух, обсуждали материалы дела Бейлиса. Радость превратилась в настоящее веселье, когда узнали, что Бейлиса оправдали.

Молодая родственница, жившая у нас дома, родила мальчика. Её муж был в отъезде, на заработках. На восьмой день, как и положено, был обряд обрезания. Его сделал дядя Перец. Такую операцию он делал и другим мальчикам, хотя по профессии был плотник. Мне тогда было пять-шесть лет, и я хорошо помню этот эпизод. Как он подготовил «операционное поле», не видел, но затем двумя пальцами натянул крайнюю плоть до отказа, бритвой резанул и ртом отсосал кровь. Малыш еле успел пискнуть. После этого все гости поздравили маму, и выпили за здоровье малыша.

Место у восточной стены синагоги за хорошие пожертвования занимала местечковая знать. В красивом, богато оформленном, арон-кодеше находилось более 50 свитков Торы.

Мне исполнилось тринадцать лет. Бар-мицва. Совершеннолетие. Синагога. Я – на биме. Слева дядя Алконе склонился над свитком Торы. Мне на плечи набрасывают талес. Дядя Алконе читает очередной отрывок из недельной главы, потом велит мне погладить поверхность свитка уголком талеса и поцеловать его. Я выполняю это. Дядя легонько шлепнул меня по плечу: «Теперь ты мужчина».

Я учился в местечковом хедере пять лет. Мой меламед, реб Мендл, был человек в годах, с большой бородой и не очень длинными пейсами. Он ходил в поношенном сюртучке и старой ермолке. Был добрым человеком, но легко «выходил из себя». Под руками у него всегда была линейка и ремешок, которые он время от времени пускал в ход.

Вспоминаю такой случай. Дело было накануне Пурима. Ребе говорит мне: «Шлейме, читай вслух Эстер-Мегелат». Я исполняю его приказ. Когда читал о том, как Эстер, по заданию Мордехая, должна ночью шепнуть царю Ахашверошу просьбу отменить приказ Амана об уничтожении евреев, мальчишка, сидевший рядом, ущипнул меня. Я невольно хохотнул. Ребе разозлился, вскочил и замахнулся на меня ремешком. Я удачно увернулся и убежал. Меня отец и мать никогда пальцем не трогали. Да и ребе никогда не бил меня… На этом мой хедер закончился. Больше я не ходил к ребе. Но за эти годы успел стать грамотным человеком. Я знал все молитвы на иврите, читал Тору. Умел читать и писать по-русски. Свободно владел четырьмя арифметическими действиями. Отец поначалу хотел заставить меня дальше учиться в хедере, но потом махнул рукой. Я начал подрабатывать и кое-какие деньги приносить в семью.

Прожив длинную жизнь, я понял, что местечковый хедер, над которым мы смеялись, иронизировали, открыл для меня дверь в мир цивилизации. Мне стали доступны для чтения книги на идиш, на иврите, на русском языке.

Накануне Судного дня мы с отцом пришли в синагогу. Там на полу лежала подстилка. Отец становится на четвереньки, а шамес-служка лупит отца ремешком по спине. Отец кулаком правой руки бил себя кулаком в грудь и шептал слова покаяния. Закончив этот акт, отец подходил ко мне. На глазах у него были слёзы.

Эта синагога была самым многолюдным, центральным местом Щедрина. В 1920-21 годах, во времена повального бандитизма, здесь дни и ночи дежурил отряд ЧОНа.

Помню праздники, особенно Симхат-Тору, когда около синагоги собиралось много людей, все танцевали. Группами по 30-35 человек выносили свитки Торы, с пением обходили вокруг бимы.

Раввин в местечке был судьей. Не помню случая, чтобы евреи обращались в общегосударственный суд. Все споры между евреями решались у раввина, и решение безоговорочно принималось.

Каждую субботу, перед вечерней молитвой, уединившись в большой подсобной комнате, не зажигая свечей, он разыскивал что-то интересное из древних книг, и его было интересно послушать.

Раввин держал кассу взаимопомощи.

Миня Партон (Левина)
Миня Партон (Левина), 1915 г.
В субботний день, после обеда, девушки и парни собирались у кого-нибудь всей компанией и резвились, танцевали под собственное пение, затевали всякие безобидные игры. Моя сестра Миня часто брала меня с собой. (Мама её заставляла это делать). И вот я был свидетелем такого эпизода. Девица зрелых лет пристала к парню из более состоятельной семьи: «Давай поиграем в свадьбу». Парень согласился. «Возьми мое колечко», – сказала девица. Парень взял колечко, надел его на девичий палец и при этом произнес броху, которую произносят под Хупой, во время бракосочетания.

Девица тут же сказала: «Я твоя жена». Парень понял, что зашли они слишком далеко, и тут же скрылся из местечка. Через какое-то время говорили, что он уехал в Америку. А злые языки подшучивали над соломенной вдовой.

В 1913 году из волости пришло предложение построить в местечке Щедрин гимназию за счёт государства. В синагогах начали собираться люди и обсуждать эту новость. Хасиды были против строительства гимназии. Митнагдим – за. Споры доходили до драк. Волостному начальству надоело ждать согласия по этому вопросу, и оно решило построить гимназию в деревне Радуши.

Вековой спор между хасидами и митнагдим делил все еврейские общины, и больших городов и маленьких местечек. В Бобруйске, где мы иногда бывали, у самого въезда в город стояло две синагоги. Внешне похожие, кирпичные. В одной молились митнагдим, в другой – хасиды. В Щедрине одно время было два раввина, хасидский и митнагдим.

Насколько я помню, никто из евреев сам не резал куриц. Это было делом резника. Как-то раз я заглянул к резнику, по приглашению его сына, моего ровесника. Я увидел за стеклом в шкафчике набор халефов (ножи-бритвы) разных размеров, от очень больших до обычной бритвы. На острие бритвы не должно было быть ни одной щербинки. Зарезать птицу или животное – сложный процесс. Это надо сделать одним махом, не допустимы пилящие движения.

В этой синагоге торжественно отмечалось 300-летие дома Романовых в 1913 году. На биму поднялись урядник, стражник. Сабли наголо. Дядя Алконе что-то зачитал из Торы. Синагогальный староста – габай произнёс речь. Хор с кантором спели «Боже, царя храни» на идиш.

В местечке была богадельня, то есть дом для нищих, обездоленных. Зимой там оседали группами бездомные евреи, которые ходили от местечка к местечку. Были они шумные люди, часто ругались и дрались между собой. Летом публика сменялась. Жили обитатели богадельни по принципу: обошёл все дома, везде попросил милостыню, тебя покормили в каждом доме и уходи подальше от местечка.

Среди местечковых евреев было много таких, кто жил сельскохозяйственным трудом. Большинство имело в пользовании по небольшому клочку земли, держало огороды, сады. Группа евреев брала на себя все хлопоты по организации выпаса скота. То есть занималась подбором пастухов, поиском пастбищ. Их называли «паствой». Сколько платить каждому из хозяев, решалось на торгах, которые проходили в синагоге. Рано утром пастух играл на своей дудочке, собирал стадо и угонял его в поле, на пастбище. Стадо коров в местечке было очень большое.

Помню один случай из местечковой жизни. Жил-был около Щедрина хуторянин, еврей. Он владел большим участком земли. У хуторянина была крепкая, работящая семья, трое сыновей. Отец умер, и сыновья пошли в синагогу произнести в память об умершем молитву-кадиш. На них набросились евреи из паствы. Скот иногда забредал на участок земли хуторянина, и тот требовал большой выкуп. Паства решила отомстить и накинулась с кулаками на сыновей. Драка была жестокая.

В двадцатых годах в Щедрине образовался колхоз «Социалистический путь», которому существенную помощь оказывал ОЗЕТ (Общество земельного устройства евреев).

Власть в местечке осуществляли урядник и два стражника, им в придачу – сотский из евреев. Фактически бегунок на побегушках. Он знал всех жителей. Урядник был крепкий, широкоплечий, усатый. Его фамилия была – Царик. Имел свой выезд. Жил в добротном доме, в центре местечка. В годы Первой мировой войны в местечке появились дезертиры. Он знал всех. За пятерку с брата он предупреждал их об облавах. И никогда никого не поймали. Зато в 1917 году, когда стали появляться домой фронтовики, его собирались избить. За него заступились те же дезертиры. В начале 1919 года уже при Советской власти я выполнял обязанности секретаря местечкового совета. Мы именовали себя Ревкомом. Все дезертиры были собраны, построены и под командой одного из них – Бориса Партона – отправлены в волость. Мой будущий шурин Борис Партон во время гражданской был ранен, вернулся домой, женился на моей сестре Мине. В 1941 году вся семья Партона: Борис, Мина и семеро детей – были расстреляны фашистами в гетто.

Местечко жило размеренно, по раз и навсегда установленным законам. Но новое время сказывалось. Например, девушка-еврейка и парень-поляк решили пожениться. Девушка приняла католичество и перешла жить в семью мужа. Что делалось в местечке – не описать. Но пара вела себя мужественно. Правда, закончилось всё плачевно. Муж уехал в США, надеялся вызвать свою супругу, но началась Первая мировая война. Все планы рухнули. Я видел эту женщину уже в 20-ом году. Она продолжала жить в семье мужа. При польской оккупации у них останавливались польские офицеры.

Много моих земляков имело родственников, эмигрировавших в США. Это положительно сказывалось на материальном достатке людей. Им помогали и родственники, и филантропические организации из США.

В годы Первой мировой войны многие занялись заготовками для военного ведомства, другие принимали участие в ремонте дорог и строительстве укреплений вдоль Березины.

Местечковые жители предпочитали мацу, изготовленную в Щедрине. Редко кто привозил мацу из Бобруйска. Техника изготовления мацы сложная и требует соблюдения многих правил.

Мальчик приносит муку и высыпает её в специально обработанный тазик. Тесто изготавливается из муки и воды. Ничего больше. Мальчик поливает воду на руки женщины. Сосуд особый – деревянный. В главном помещении поставлены столы – доски. Тесто разрезается на куски и раздаётся катальщицам. Не все могли из комка теста сделать аккуратную круглую лепёшку, раскатать её. Затем тесто поступает на столы, выстланные особо обработанной жестью. Парень особым приспособлением с зазубренными кружочками наносит отверстия на тесто. Затем пекарь длинным шестом отправляет тесто в разогретую печь. Маца печется меньше минуты. Извлекается из печи особой лопаткой. Самая ответственная работа была у пекаря. Её делал мой дядя Моше. Помню, около него стояла чекушка водки, время от времени он делал маленький глоток, наверное, чтобы взбодриться и не чувствовать усталость.

Ещё была гиклапте маце. То есть маца, изготовленная наспех. Обычно её пекли по ночам, весь персонал был из добровольцев. Эта была бесплатная маца для бедных.

С началом Первой мировой войны и наступления немецких войск в местечке появились беженцы. Царским указом из многих приграничных районов были выселены евреи, которых, пытаясь списать военные неудачи, обвинили в шпионаже в пользу Германии. Среди беженцев были и высокообразованные люди. Запомнилась семья Карасика, которые многому научили моих земляков.

Израиль Левин
Израиль Левин, 1916 г.
Мой брат Израиль был сионистом. У них был подпольный кружок. По ночам они собирались у нас. Человек десять. В небольшой комнате. Отец, который уже однажды пострадал от политики, не только не мешал им, но даже иногда слушал, о чём они говорили. После разговоров собравшиеся вполголоса пели какие-то песни. Через дорогу жил стражник. Но он, то ли ничего не замечал, то ли не понимал, по какому поводу собирается молодёжь.

Многие жители окрестных деревень знали идиш. А местечковые умели говорить по-белорусски, по-русски. Но иногда в разговоре местечковых с деревенскими была целая мешанина из разных слов. Вспоминаю такой эпизод.

Тётя Двойра говорит крестьянину:

– Фир мир а голц.

Фир – это глагол в повелительном наклонении «вези» и числительное «четыре».

Крестьянин не расслышал, и тётя Двойра повторила, как она считала, на русском языке:

– Человек, четыре мне дровы.

Конечно, это анекдот. Но он показывает языковую ситуацию в Щедрине.

Свадьбы в местечке обычно были по пятницам. Происходило это так. Невеста молча сидела на стуле в ожидании жениха. Рядом с ней была целая аллея подружек. Жених входил в комнату в сопровождении сватов, подходил к невесте и набрасывал ей на лицо белую вуаль. Потом брал невесту под руку, и они отправлялись в синагогу. Рядом шли клезмеры и играли весёлые свадебные песни. Собиралось много-много людей. У синагоги молодые становились под хупу. Жених, в присутствии раввина, надевал невесте кольцо на палец и говорил: «Отныне мы принадлежим друг другу, как Моше и Израиль».

В феврале 1917 года я работал по найму у коробейника за 4 рубля в месяц и харчи. Едем мы из одной деревни в другую с товаром. Навстречу какой-то мужик:

– Янкель, что ты спишь, знаешь, что случилось?

– Что?

– Вот и то! Царя скинули.

Коробейник говорит мне:

– Шлемка! Гони быстрей. Тут теперь такое начнётся!

Через много-много лет я написал стихотворение о тех днях.

Что с тобою вдруг случилось,
Наша улица-тихоня.
Улица от шума вздулась.
Всё людское в крике тонет.
Взорван тихий мир покоя.
Нет царя, пляши а редул.
«Жизнь заново построим», –
Мотеле кричит соседу.
Что нам снег, что нам стужа,
В пиджачках хавейрим пляшут.
Миреле ругает мужа
Тот в ответ рукою машет.
От зари и до заката
Марши, митинги, колонны,
За оратором, оратор.
Вот она, моя тихоня.

Летом 1918 года местечко заняли немецкие войска. В местечке на постой стало небольшое подразделение. Однажды светлым летним днём на крыльцо дома, в котором находилась аптека, вышел немецкий офицер, сел в кресло и стал слушать военный оркестр, который играл специально для него. Здесь же мирно прогуливались люди. Никто никого не трогал. Только мальчишек немцы заставляли собирать крапиву, потом её складывали в ящики и отвозили на вокзал.

В одно ноябрьское утро люди проснулись, а немцев в местечке уже нет.

Когда в июле 1941 года фашисты захватили Щедрин, старики вспоминали то время и думали, что и на этот раз всё будет спокойно. Но изменилось время, и немцы, которые пришли, были не похожи на своих предшественников. Всё еврейское население, которое не сумело уехать, уйти на восток, было уничтожено. Погибло много моих родных.

Эхо декларации Бальфура о предоставлении евреям своего «очага» в Палестине дошло до нашего местечка. Весной 1919 года в Щедрине легально возникла организация «Паолей Цион» – еврейская социал-демократическая рабочая партия. В сарае пожарной команды этой организацией был созван митинг. Помню фамилию оратора – М. Ляховицкий, который разъяснил всё происходящее и объявил запись желающих отправиться в Палестину. Записалось четыре человека, в том числе и я. Дома отец всыпал мне за это. Из затеи отправить добровольцев в Палестину ничего не вышло. Началась польская оккупация.

Семён Левин
Семён Левин.
Польские легионеры жестоко обращались с населением, особенно с еврейским. Однажды на глазах у хохочущих солдат и перепуганных евреев на улице легионер саблей срезал бороду у старика. Другой случай – при попытке изнасилования еврейская девушка выпрыгнула из окна и была застрелена.

Во время одного из налетов польских легионеров (я в это время болел сыпным тифом) отец, испугавшись за меня (я всё-таки был активистом, секретарем местного совета) прибежал домой и с криком «поляки» свалился на кровать. Через три дня он умер.

Эскадрон поляков стоял на постое в соседней деревне Малиновка. Пошёл слух, что в воскресенье в нашем местечке будет погром. В назначенный день в Щедрин съехалось много желающих пограбить еврейское добро.

Местечковые богачи собрались и решили, что надо поднести полякам куш – в виде николаевских денег (такие купюры были тогда в ходу) и встретить их хлебом-солью. Может быть, это остановит насилие. Польский офицер благожелательно принял подарки, выслушал делегацию евреев, а потом отдал своим войскам приказ разогнать погромщиков. Легионеры на конях бросились лупить и разгонять охотников пограбить. Несостоявшиеся погромщики бегали по местечку и просили евреев укрыть их… Было и такое.

В октябре 1921 года я был направлен ЦК КСМБ на учёбу в Москву. После учёбы в столице работал в комсомольских организациях, служил в Красной Армии. Был военным врачом. Демобилизовался с должности командира медико-санитарной роты гвардейского полка. Потом жил в Витебске. Выросли дети, внуки, правнуки.

Но воспоминания детства, память о родном местечке навсегда останутся со мной.

Журнал «Мишпоха», № 9 (1) 2001 г. http://shtetle.com/shtetls_gom/shchedrin/levin.html

СМЕРТЬ ПО ЖРЕБИЮ
Это был последний день лета и последний день жизни. 31 августа 1941 года, девять дней оккупации. Белорусский Мозырь в 41-м ещё не был невзрачным гомельским райцентром и уже не был милым дореволюционным еврейским местечком. Мозырь был областным центром – тогда в БССР существовала Полесская область. Немцы заняли город 22 августа. А 31 августа он стал новой Масадой.
31 августа 1941 года, в воскресенье, несколько еврейских семей собрались в доме № 19 на улице Пушкина. Там жили Гофштейны. Что делают немцы с евреями в оккупированных городах, все они уже знали. Многие польские евреи успели сбежать на восток осенью 1939 года и оказались в белорусских и украинских городах. А 24 августа всесоюзное радио транслировало митинг еврейской общественности. И великий актёр Соломон Михоэлс, уже после войны убитый НКВД в Минске, рассказывал по радио, что рейх собирается уничтожить весь еврейский народ. Рассчитывать, что немцы обойдутся «куркой, млеком, яйком», было невозможно.

Семья
Нисель Гутман с женой.
В доме Гофштейнов собрались Гутманы, Зарецкие, Гофманы, Домничи, Рогинские – сейчас известно уже 32 имени. Жители Мозыря, пережившие оккупацию (евреев среди них не было: те, кто не сбежал и не поджёг себя, были уничтожены в местном гетто), рассказывали, что всего в том доме было то ли 37, то ли 40 человек. Вспомнили предков и решили, что уж лучше умереть по собственной воле, как в Масаде. А значит, нужно, как в Масаде, бросить жребий. Одному из них придётся облить керосином дом, зажечь спичку и бросить её. Одному из них нужно это сделать, как сделали предки, чтобы не сдаться римлянам. Один из них обязан не отдать их всех новым римлянам. Сгореть должны все: от шестилетнего Шлёмы Гофштейна до 81-летнего почтенного Ниселя Гутмана.

Жребий выпал 19-летней Соше Гофштейн. Она подожгла дом. Евреи горели с молитвенниками в руках. Они сделали выбор. Остальных спустя несколько дней согнали в Ромашов Ров в гетто и постепенно, «под настроение», небольшими партиями убивали. Последний узник гетто был убит 7 января 1942 года.

На том месте остался только фундамент. Никто после войны не хотел там строить дом. А если приезжал неместный и готов был там поселиться – ему рассказывали, что произошло в доме № 19 на улице Пушкина в 41-м. И новосёл предпочитал искать что-нибудь другое. Тем более что в местном краеведческом музее была экспозиция, посвящённая самосожжению мозырских евреев с указанием места.

А потом экспозицию убрали, как будто ничего и не было. И четыре десятка лет эта история была будто бы легендой. А в 90-е внук Ниселя Гутмана Яков, живший к тому времени в Нью-Йорке, начал борьбу за память деда и ещё нескольких десятков еврейских героев и решил увековечить белорусскую Масаду. В 2003 году он привёз в Мозырь валун с мемориальной доской. На этой доске на иврите, по-английски и по-белорусски было написано: «Белорусская Масада. На этом месте будет установлен памятник мозырским евреям, которые совершили самосожжение 31 августа 1941 года. Они посчитали лучшим умереть, чем покориться врагу. Всемирная ассоциация белорусских евреев. Проект сохранения еврейского наследия в Восточной Европе».

Памятный знак Памятный знак
Памятный знак с надписью на иврите, английском и белорусском языках.
Через месяц камень убрали по решению мозырского исполкома. А через семь лет, после долгой переписки с Яковом Гутманом и еврейскими общественными организациями, после писем Александру Лукашенко от мэра израильского Ашдода, где один из парков назван именем героев Мозыря, – всё-таки установили свой, одобренный камень, с политкорректной надписью: «Место самосожжения мирных жителей г. Мозыря в 1941 году». Ну да, слово «еврей» советским и постсоветским чиновникам почему-то всегда кажется не очень приличным. Его будто бы вслух произносить нельзя. Так что пусть будут просто мирными жителями.

Памятный знак
Но Яков Гутман не угомонился. И пять лет назад, накануне 70-летия трагедии, местные власти установили новый камень, где написано, что на этом месте вознеслись в небеса души мозырских евреев, погибших в самосожжении. Про самого Гутмана говорили: ну это же не дело – по собственному желанию памятники устанавливать, эдак каждый начнет валуны с надписями ставить где хочет.

Памятный знак Памятный знак
Яков Гутман Марат Гутман с женой Розой
Яков Гутман на месте самосожжения. •
Родной брат Якова Марат с женой Розой приехал из Израиля, чтобы почтить память героев Мозыря, среди которых и его дед Нисель.
Нет, как раз это – дело. Потому что если бы не внук Ниселя Гутмана, с 1995 года обивавший пороги чиновничьих кабинетов, если бы не его «самоуправство», никакого памятного знака на месте белорусской Масады не было бы до сих пор. А спустя ещё пару десятков лет и местные бы забыли, что Мозырь – это Масада XX века. Так положено. Сын читает Кадиш усопших в память о покойном отце в течение 11 месяцев со дня его смерти. Поминальную молитву Изкор читают в память об ушедших родственниках четыре раза в году. А бьются в стены и двери, чтобы увековечить память родных-героев, – до последнего. Хоть бы и всю жизнь. Пока не добьются.

Ирина Халип
«Новая газета» № 97, 2 сентября 2016 г.

http://shtetle.com/shtetls_gom/mozyr/mozyr.html

Упомянуты Гутманы. Это должно быть родственники--свойственники.

ОТРЫВКИ ИЗ «СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ»
История моего дедушки из Хойник Баруха Избинского – столяра-краснодеревщика.
Он был из рода первосвященников и пользовался большим почётом в синагоге.

У него было два сына и восемь дочерей.

Когда летом 1920 года местечко захватила банда Булак-Булаховича, и стали грабить и насиловать людей, дедушка – человек мужественный и сильный, бросился на погромщиков с топором и его застрелили. Кстати, в память о дедушке у всех Избинских сыновья носили имя Борис.

Старший сын Баруха Избинского уехал вскоре в Бердянск, работал бухгалтером. Погиб с семьей в июле 1941 года.

Второй сын Гриша учился на портного. Рано уехал в Петроград. В сентябре 1917 года вступил в большевистскую партию, в Красную гвардию, сопровождал советское правительство во главе с Лениным во время переезда в Москву. Учился в школе кремлёвских курсантов, затем в Качинской авиашколе, закончил военную академию химических войск и во время Великой Отечественной войны был одним из руководителей Ленинградского фронта, полковник.

Старшая дочь Хана имела двоих детей. Умерла после неудачной операции, оставив маленького Бориса (4 года) и Лизу (2 года) сиротами. Её сын Борис Вольфсон в 1940 году ушёл в армию. Прошёл всю войну, трижды был ранен, майор.

Дочь Баруха Избинского – Лиза, была очень красивой и умной. Её полюбил юноша Абрам Векслер. По профессии он был портным. В 1913 году уехал в Америку. Началась Первая мировая, а затем и гражданская войны. Десять лет Лиза ждала любимого. В 1923 году они встретились в Либаве и уехали в Филадельфию. У них были дочь Полина и сын Борис. Полина заболела и рано умерла, а Борис (Бэн) Векслер служил в Военно-Морском флоте США. У него две дочери, шесть внуков. Мы переписываемся с ним. Мой младший сын Игорь был в командировке в США (он главврач Дома ребёнка в Ханты-Мансийском округе), навестил Бэна и его семью.

Третья дочь в семье Избинских – Соня (моя мама). Мать вышла замуж за парня из знаменитой в Хойникском районе деревни Великий Бор (есть книга уроженца этой деревни Бориса Саченко “Большой лес”).

Мой отец, Будовский Исаак Моисеевич, работал конюхом в лестрасхозе, затем был десятником, трудился на лесоразработках прорабом, начальником мехлесопункта, а с 1939 года – заместителем начальника Хойникского лесхоза. Был он и начальником железнодорожной станции (три “чайки” на петлицах). В июле 1941 года его назначили начальником эшелона. На этом эшелоне 62 семьи, выехали из Хойник 26 июля 1941 года в город Верхняя Тавда Свердловской области. На Урале он работал управляющим межрайонным отделением “Главлесосбыта” Умер в 1953 году. У нас в семье было два сына. Младший – мой брат, тоже Борис.

Следующая дочь Избинских, Лена, уехала в Москву, работала уборщицей, домработницей и одновременно закончила рабфак, затем горный институт. Вышла замуж за горного мастера Ковалева Лаврентия Матвеевича. Во время войны он был начальником ртутного рудника в Хайдаркане, тётя Лена – сменным инженером. Детей у них, к сожалению, не было. Во время войны у этой семьи нашли приют многие наши родственники. Лаврентий Матвеевич, участник Гражданской войны, человек большой души и сердца. Моя бабушка Фейга-Кейля Избинская очень сокрушалась, что дочка вышла замуж за “гоя”. Но, по-моему, её больше беспокоила не его национальность, а имя – Лаврентий. Дело в том, что в Хойниках был “мишугенер” (сумашедший – идиш) по имени “Лаврентий”. Местечко есть местечко.

Сейчас из моих двоюродных братьев и сестер большинство живёт в Соединенных Штатах: Лиза Вольфсон из Москвы переехала в Сан-Франциско, Аня Маркович из Ленинграда в Денвер, Бэн Векслер в Филадельфии.

Мы с женой отметили “золотую” свадьбу в сентябре 1999 года. В нашей семье сначала породнились народы Советского Союза, а сейчас мы замахнулись на Европу: невестка – немка.

Яков Будовский,
кандидат педагогических наук, отличник народного образования
2000 год

http://shtetle.com/shtetls_gom/khoiniki/khoiniki.html

Гутманы жили в Хойниках