О жизни обычной семьи в обычном колхозе
продолжение ,текст : выборочно
http://maxpark.com/community/3588/content/1663946Братишка Эдгар родился в канун Петрова дня, видно, папе в подарок.
В маленьком классике роды принимала Мильда Каулина.
Может быть, поэтому её многие годы больше всего тревожила именно его судьба.
Мне в тот день разрешили одной (без родителей!) купаться в речке Уркан,
и подружка Эмилия чуть было не утопила меня.
Когда часам к четырем после полудня я прибежала к школе, мне показали братика.
Был он маленький, почему-то синенький, с огромным нарывом на виске.
Шрам, поди, и сейчас видно.
Родители объяснили, что поймали мальчонку в школьной низине,
когда бежал у Линдерманам, а синенький, потому что бежал голенький, замёрз.
Когда Эдгару исполнилось пять лет,
деревню охватила эпидемия дифтерии.
Не обошла она стороной и наш двор.
Эдгар задыхался и хрипел так, что дрожали стёкла в двойных рамах,
а хрип был слышен аж у чёрной берёзы, что росла метрах в трёхстах от школы.
В один из вечеров, когда пленки закрыли дыхательное горло ребенка,
папа поднял меня с постели, поставил на колени, сказал:
"Молись, твой брат умирает".
женщины советовали отойти подальше от постельки больного,
чтобы не усиливать мучения, дать детской душеньке спокойно отойти.
Однако мама, словно, обезумев от горя,
схватила малыша на руки, положила его головку себе на плечо,
как обычно это делала и стала ходить по комнате.
От движения ли, от тряски, но плёнка вдруг лопнула, полился гной,
братик задышал, теперь уже едва слышно, и тихо заплакал.
Над чудом спасенным плакали имама, и папа, и все присутствующие.
Врачей в деревне не было, да и тогда еще не лечили эту страшную болезнь.
Многие потеряли тогда своих малых деток.
У Натальи Кончевской в одну ночь
от дифтерии умерло четверо ребятишек.
Нас горе обошло на этот раз.
Эдгар рос папиным любимцем. Ему многое разрешалось и прощалось.
Он мог даже во время урока открыть дверь класса и затянуть
:" П-а-а-ап, дай беленькую копеечку…".
И получал такую.
Иногда папа лукаво улыбался, поглядывая на учеников,
натирал мелом медную монетку и подавал сыну "беленькую" копеечку.
Фальсификация сразу разоблачалась, и проситель громко ревел.
Еще мой братка очень не любил всяческую одежду.
Будучи уже лет шести, он сбрасывал с себя все одёжки и бежал на подвал
(зимой мы с него на санках катались)
и с визгом сбегал с повального пригорка.
Учительское дитё – и голое, как Маугли.
После ареста папы с семи лет Эдгар стал колхозным пастухом.
Весь день верхом на лошади, попку свою разбивал в кровь,
потом штаны присыхали к струпьям.
Белья, конечно, не было никакого.
Приходя поздно вечером домой
( а идти с пастбища утром и вечером надо было больше пяти километров),
Эдгар в одежде падал ничком на кровать и сразу засыпал.
А мама отмачивала присохшие штанишки,
смазывала воспалённые раны сметаной.
Утром, не сдерживая слёз, тихо и ласково начинала:
"Сынок, вставай…".
И солнце еще не всходило, и роса обжигала своим,
совсем не летним, холодом,
и травы выше пастушка.
Весь мокрый, он приходил на конюшню,
седлал лошадь, и снова на весь день.
На завтрак, обед и ужин в узелочке
какая-нибудь картофелина
или бутылка молока,
в лучшем случае.
Лет в десять бригадир Дексне посадил Эдгара на конные грабли.
А ездок легкий, силёнок маловато, даже дотянуться до рычага не мог.
Ведь грабли делали на взрослого человека.
Валки получались неровные, бригадир бил мальчонку кулаками,
а мама у стога плакала навзрыд и не смела вмешаться.
С раннего детства Эдгар чувствовал себя мужчиной.
Если на работу шел вместе с мамой, непременно старался шагать первым,
чтобы сбить на себя росу и мама не простудилась.
Единственной защитной силой брата был его язык.
Владел он им мастерски: и огрызнуться мог
(отбежав на безопасное расстояние) и крутым мужицким матом загнуть…
Скажет, бывало, бригадир:" Бери Рыжку, запрягай!".
Он начинает:" Да, на… мне сдалась ваша Рыжка, не буду я на ней работать…"
Бухтит, поругивается, а сам уже коня выведет, запряжет,
уже едет, а издали всё доносится недовольное:
" На… мне сдалась эта Рыжка…".
Как все подростки часто бранился непонятным ругательством:
" Фидрасик ты…".
Только к старости я поняла, что это было искаженное слово "педераст".
И тот раз подвёл его, наверное, язык.
Работал Эдгар неподалёку от школы на зерновом дворе.
Из Зеи приехал милиционер Винокуров.
Что там у них за стычка произошла – не знаю.
Но, когда вышла на перемену, увидела,
как Винокуров избивает моего брата.
И ведь не побежала, не заступилась.
Подлый страх заставил остаться на месте.
До сих пор презираю себя за это.
Когда работал прицепщиком у Петра Губченко, тот рассказывал:
" Три года не мог я его фамилию запомнить.
А теперь зато запросто – Эндер Ульстигал!",
(а братка с рождения был Эдгаром Лакстигалом).
Паспортов в колхозе не давали.
Налогами задушили. Просвета не видно.
А тут осенью подоспел набор в железнодорожное училище.
Там форму обещали и кормить бесплатно.
В пасмурную ветреную осеннюю ночь мы тихонько проводили брата из дому.
Пошел он пешком к реке Уркан, чтобы на попутке добраться до станции Тыгда,
а там поездом(которого до этого дня ни разу не видел) до училища.
И опять этот липкий страх донимал нас: как бы не увидел кто из деревенских,
не узнал его на Уркане, чтобы этапом не пригнали обратно.
Каждую ночь прислушивались: не вернулся ли, не возвратили ли его силой домой.
Несколько дней маму допрашивали:
"Где сын?".
Отвечала, что не знает, и всё!
Пригрозили: "Отберем корову, не разрешим запасаться дровами!".
пришлось расстаться с Милкой,
лишь бы Эдгар был свободен и получил специальность.
Года через два с паспортом,
в звании "машинист паровоза" приезжал Эдгар домой.
Вся деревня копала картошку.
А я целый день готовилась к вечернему балу:
варила ту же картошку, капусту, тыкву.
Купили у Кончевской браги.
Праздник же – брат приехал!
Вся молодёжь деревни собралась тогда в нашем белом домике.
Утром Эдгар уехал. А мы всё навёрстывали на картофельном поле пропущенный день.
Земля уже замерзала, а не убрано было еще соток тридцать…
После армии женившись, он привозил маме на смотрины жену и дочку.
Людочка единственная внучка, которую успела подержать на руках наша мабулечка.
Они пели вместе песни нового времени:
" Держись, геола, крепись геола…", "Чем же мы не хороши…".
Слушали, как поют весенние птицы:
"Бабушка, ты знаешь, что кукушка говорит?
Она говорит тебе:"Баба, живи долго-долго".
Приезжала первая внучка и хоронить бабушку.
Эдгару, наверное, мешало в жизни его латышское имя,
частенько считали его немецким.
В училище назвался Генкой.
Так и записали в железнодорожных документах.
Потом, в году пятьдесят пятом, вызывали меня в зейскую милицию.
Надо было доказать, что Эдгар и Геннадий один и тот же человек,
что он никого не убивал, ничьих документов не присваивал.
Наплетено и напутано было много.
С той поры стал наш Эдгар официально Геннадием Петровичем.
Мама восприняла это крещение спокойно.
А повитуха Мильда Каулин очень расстроилась. долго не могла успокоиться:
" Генка" Ха-ха! Да какой он Генка-то!"
Эдгар пытался разыскать в Читинской Долине Смерти - папину могилу.
Безуспешно.
Сестра наша Айночка родилась тоже в Амуро-Балтийской школе, в той же спаленке.
Нас привели знакомиться с нею.
Новорожденная спала, завернутая в пеленочку,
а папа негромко говорил:
"Знакомьтесь, вот ваша сестреночка."
Эдгар гневно стучал кулачком о кулачок и кричал:
" Не зовите сестрёнкой, зовите братишком!".
Папа не спускал её с рук, самая младшая - самая любимая.
Чуть подросла, засобиралась в магазин за пряниками.
Старательно натягивала на голову платки, полотенца, платья,
причем, затылок всегда оставался голым.
Девяти месяцев от роду сосала как-то сестренка мамину грудь.
Забежавшая по делам тётушка Мильда заметила:
"Ай-яй-яй, такая большая девочка, а титю сосёт".
Ая серьёзно посмотрела на неё, застегнула маме кофточку
и больше к груди не прикоснулась никогда.
Как-то ранним летом сходили мы с трехлетней Аечкой в баню.
Напарились, намылись, а ночью она вдруг заболела.
Полиомиелит и полная недвижимость.
Папа сделал деревянное корытце, оббил изнутри клеенкой.
Разводили в воде соль, на простыне опускали Айночку в эту "ванну".
Как-то очнулась Ая после тяжелого забытья, папа обрадовался:
"Солнышко наше улыбнулось!" и заиграл на скрипке.
Играл и плакал… плакал.
Всё собирался, когда боль чуть выпустит из своих тисков младшенькую доченьку,
отвезти её к специалистам на лечение.
Но совсем скоро не стало папы, и помощи нам ждать было неоткуда.
Айна никогда не кричала,
даже не плакала, как плачут все дети.
Сидела молча, а из глаз её катились крупные слезинки.
Кто-нибудь подойдёт, спросит:" Как дела, Айночка?".
Медленно повернёт головку, посмотрит снизу вверх, улыбнётся в ответ:
" Помалениську…".
Так же молча она плакала потом от голода, сидя за печкой на хуторе.
Каково было маме?
Уж пусть бы лучше кричала, скандалила…
Но эти детские, полные боли глаза и молчаливые слёзы…
Сердце бы отдала, а кусочка хлеба не могла дать...
