Нижегородская ученая архивная комиссия

411-16. «По челобитью флота лейтенанта Степана Васильева сына Бабушкина жены ево Марьи Афонасьевой дочери, об осмотре сильно завладенной в арзамасской округе, в пустоши Кадышево земли коллежского советника Петра Иванова сына Лопухина села Хозина, деревни Бабина крестьянами».

412-15. «По промемории из арзамасской нижней расправы о справке по архиве: по-чему за государственных и экономических крестьянских дочерей выводных денег брато было».

По справке оказалось, что за каждую девицу, выходившую замуж из казенного или удельного ведомства в помещичью вотчину, бралось по 10 рублей.

413-20. «По указу нижегородского наместничества и казенной палаты о присылке значащихся в приложенном при том указе реестре выходящих в нижегородское наместничество из арзамасского уезда описных и податных крестьянах, о собираемом с них доходе и о протчем ведомости».

В деле есть ведомость с подробным перечислением всех податей и повинностей крестьян.

414-52. «О справке: действительно ли подрядная графом Иваном Петровичем Салтыковым с 1775 по 1779 год в город Арзамас вину сумма в постановленные по контракту термины и по тому ли точно на каждый срок количеству выставлена и не состоит ли иногда взыскания».

Есть в деле справка о количестве всего вина, доставленного Салтыковым в Арзамас в 1775—1779 годах.

415 — 63. «Дело по сообщению арзамасского уездного казначея капитана Панютина и при нем приобщен реестр о справке: какое число с самого начала учреждения государственного межевания, то есть с 766 по 779 год, значащихся по тому реестру по званиям сборов, подлежащих до межевания, в бывшей Арзамасской провинциальной канцелярии в приходе и в расходе имелось денежной казны и о протчемъ».

В реестре перечислены 14 видов сборов и в справке уездного суда показана сумма, собранная по некоторым из них.

418-32. «О учинении рассмотрения во взятых от находящегося при построенной близ Арзамасской округи деревни Нагаевой в роще, на кладезе, часовне старика собираемых им от приходящих для поклонения образу Божия Матери Одигитрии смоленския доброхотных дателей деньгах оной деревни вотчиноначальником на законном основании и поступлении по законам».

Благочинный, священник села Яблонки, доносит консистории, что в роще около деревни Нагаевой, на колодезе, построена часовня, «потому что, якобы, на оном месте издревле явился образ Божия Матери, именуемая Одигитрии»; живущий в этой часовне, по обещанию, старик сказал священнику, что собираемые им от богомольцев деньги отдает он на сохранение вотчинному начальнику деревни Нагаевой, а им они передаются в церковь. Денег в год собирается до 25 рублей; вотчинный же начальник за 3 года в церковь из этих денег передал всего 40 рублей. Koнсистopия предложила уездному суду наблюсти, чтобы деньги вносились непременно в церковь, а не вотчинному начальнику, «которому до сего дела нет». Вотчинный начальник донес суду, что им действительно получены были 40 рублей от старика при часовне и израсходованы на починку церковной крыши. Учет же деньгам произвести было нельзя, потому что «при той часовне старики находились разные, да и вотчинные начальники бывают погодно».

420 — 220. «Наряд просьбам солдаток, жительствующих в вотчине графини Литта, о незаконнорожденных ими детях».

В своих прошениях они заявляют, что, по бедности своей, детей воспитывать сами не могут и отдают их «в вечное и навсегда неотъемлемое владение гр. Литта», которой и просят выдать на своих мальчиков укрепления.

422-280. «О составлении, штатов на случай присоединения к уездным судам городовых магистратов».

424-508. «О произведении следствия о дворовом человеке г. Миско Михаиле Орлове, жаловавшемся на господина своего в разных притеснениях, угнетениях и жестокостях».

Орлов в своем прошении пишет, что господин его «не снабдевает даже самонужнейшею пищею и платьем, кроме ежедневных из собственных рук своих побой», и так как г. Мизко населенного у себя имения не имеет, то Орлов просит причислить его к казенному ведомству. Орлов оказался принадлежащим Мизко по праву и в просьбе ему было отказано; «что же касается до причиняемых якобы ему побои и не пропитания, то предмет сей, как бездоказательный и, предположить можно, придуманный единственно к отысканию свободы, — оставить без вынимая». Интересно в этом деле объяснение Мизко на жалобу своего дворового. Он пишет: «Отыскивая себе мечтательной свободы и метя войти в желаемое казенное ведомство, оный Орлов начал противозаконное отметание над собою моей власти, и обременяя начальство своими затеянными дерзкими бумагами, нарушил незаконно мирную жизнь и порядок гражданский; но ручаться можно, что и в казенном ведомстве он, Орлов, по своей нравственности, не был бы лучшим человеком, быв угнетаем не властью моею, но обителью низких страстей — собственным его сердцем, который по вольномыслию своему и буйству, измеряя своим масштабом мои чувства, ошибочно ставит их сходными и почитает параллелью собственных его чувств». На обвинение в побоях и лишении пищи Мизко предлагает спросить Орлова: «чем он питался, ибо без пищи, принимая побои, остаться ему живым и здоровым доднесь и исполнять в то же время мне услуги — последствия суть противоположные и с правдою несходные. Равно и то, еже ли он, Орлов, получал из собственных моих рук каждодневные побои, то в таком разе заключить должно, что и мои руки взаимно должны ежедневно подвергаться от наносимых ими ударов чувствительным болям, а на такое невыгодное употребление своих рук и сам я, Орлов, едва ли бы когда-нибудь мог решиться». В другом месте объяснения Мизко, не замечая противоречия себе, пишет: «Имея в сутки от услуг господских около 20 часов свободного времени для своей работы (Орлов сапожник) может оною работою приобретать себе в год до 200 рублей, в коих никакого отчету у него не требуется».

425—46. «О притеснениях, делаемых г. Зубовым села Красного крестьянам и о прошении, будто бы, исправляющим должность пристава 2 стана Ивановым за ускорение отдачи их в опеку денег 250 рублей».

В мае месяце 1842 года крестьяне П. Ф. Зубова, подали шефу жандармов и военному губернатору просьбу о том, что вотчинное начальство обращается с крестьянами жестоко, продало запасный крестьянский их хлеб, от чего они терпят крайнюю нужду в содержании, обременены непомерными денежными оброками и доведены до совершенного убожества. Уездный судья Пантелеев, производивший по жалобе крестьян следствие, донес губернатору:
1) «что крестьяне села Красного немалое число находятся в нужном состоянии; яровое 1842 года поле примерно осталось не засеянным в половину;
2) находившаяся в магазине рожь 900 четвертей в 1832 году употреблена в пользу помещика; впоследствии собранный хлеб также употреблен в пользу помещика, хотя и выдан был по неурожаю на продовольствие крестьян;
3) излишних сборов производимо не было;
4) что крестьянину Василию Евдокимову яко бы бурмистром вышиблен кулаком зуб — открыть не мог;
5) крестьянке вдове Федосье Александровой за дурные качества к устыжению ея пред обществом по приказанию бурмистра отрезана была коса».
Причина же бедности крестьян зависит, по мнению следователя, от следующих причин:
а) неурожай хлеба и особенно остановка в продаже шляп, коим все крестьяне занимаются;
б) неполучение ими в прошедших 1841 и 1842 гг. в помощь магазинного хлеба и
в) при постройке в 1841 году в том селе сахарного завода хотя и производилась за некоторые работы плата крестьянам, но употреблялись они и без платы от помещика их».
В следствие этого в вотчинную контору Зубова предписано было не собирать за 1842 г. оброка с крестьян и за работу на господских полях платить крестьянам по 3 р. 50 к. с десятины, а для поддержания бедных крестьян с сахарного за¬вода приказано было продать медную посуду и вырученные деньги употребить в их пользу, а уездному предводителю дворянства наблюсти, чтобы крестьяне впредь изнуряемы не были.
В 1845 году один из крестьян Зубова, Карякин, подал вновь прошение губернатору от имени всех крестьян села Красного, хотя подписался под ним один. В своем прошении он пишет, что следствие по прежнему прошению производилось неправильно, многих на суд не спрашивали; г. Зубов вновь вздумал собрать с крестьян по 10 р. с души, под видом оброка, через что вотчина их приходит в разорение и лишена возможности производить шляпный, валеночный и чулочный промыслы, с давних лет существующие; с состоятельных крестьян к величайшему их разорению взыскивает единовременно по 1000 и по 2000 рублей, без всякого расчета, а кто не выполнит этого, от тех отбирает скот и хлеб и переселяет в другую вотчину, на р. Ветлугу «и что из этих обстоятельств усматривают они, что господин их не имеет надежды и возможности иметь их в своем владении да и становой пристав объявил уже указ на описание имения, а чтобы ускорить оным - просил со старосты 250 рублей».
На допросе Карякин заявил, что оброк взыскивается с крестьян в два срока: к Ильину дню и Рождеству Христову, в каждый срок по 32 р. 50 к. ассигнациями, а прибавка к этому оброку еще 10 рублей, о которых писано в прошении, происходит для того, чтобы покрыть казенную недоимку, потому что казенные подати употреблены были помещиком в свою пользу, и присовокупил к этому, что в нынешнем году уплата оброка идет порядочным образом, «а в прежние годы сбор оброка был, можно сказать, бесконечный, т. е. если есть деньги - подай, а если нет - ложись под розги».
Все крестьяне Зубова на следствии заявили, что вовсе не поручали Карякину во 2-й раз приносить губернатору жалобу на своего господина, но при этом делают такие комментарии к своим заявлениям, при которых характер дела остается тот же, какой-бы он был и при участии крестьян в жалобе на помещика, а некоторые стороны дела в последнем случае даже потеряли бы ту рельефность, какую придают ему эти комментарии. Вот что говорили крестьяне:
И. А. Нестеров, — «я не просил идти Карякина жаловаться губернатору, потому что и за прежнюю жалобу взысканы были как с меня, так и с прочих крестьян села Красного штрафы и я с семейством заплатил 100 рублей»;
В. Д. Бахарь: «я за стыд считаю поручить Карякину какое либо дело, потому что и по прежней жалобе был обнесен перед господином Зубовым в сообществе с ним, и в виде штрафа принужден был занять и отдать 500 рублей помещику своему Петру Федоровичу Зубову, который приказал запереть мой дом, от чего погнило много одежды»;
за тоже заплатили штрафы крестьяне:
А. И. Реутов 550 рублей,
М. Е. Тюлин 1500 рублей,
И. К. Живов 1000 руб¬лей,
М. Г. Караулов 830 рублей, да лошадь в 170 рублей,
А. А. Реутов при этом сказал, что положено было с него штрафа 1000 рублей и так как ему негде было взять их, то господин держал его целый год в черной избе при конторе и выпустил тогда, когда он заплатил 153 рубля, «но если бы знал, говорил он, и имел деньги, то лучше бы отдал 1000 р., нежели понести такой убыток, какой я получил от моего держания».
С другими Зубов за их жалобу поступил так: В. Е. Киреев был вывезен за неплатеж штрафа в с. Фокино макарьевского уезда и отобран от него весь его хлеб и скот; через 7 месяцев его впрочем возвратили; также было поступлено с Я. А. Котовым и с некоторыми другими крестьянами.
Староста села Красного подтвердил, что с него становой пристав требовал 250 р. за ускорение описи имения Зубова и что за неисполнение этого требования пристав ударил его несколько раз по лицу; но этого кроме Карякина, содержавшегося за жалобу в течении года при конторе, где происходил разговор его с приставом, никто не видал.
Зубов на заявления крестьян дал такой ответ: «Я некоторых крестьян своих действительно перевозил в макарьевское мое имение как неисправных плательщиков оброка и участников в несправедливом на меня доносе с крестьянином Карякиным, за что он, Корякин, и содержался в конторе, а впоследствии, по решению арзамасского уездного суда, за его поступки наказан плетьми. В доказательство же, что я не только лишнего оброка с крестьян моих не беру, а не могу получить с них недоимки прежних лет, представляю выписку из книг, из которой видно, что за всеми крестьянами 17.268 рублей 86(3/4) к. недоимки и за одним Карякиным 530 рублей».
На требование доставить подлинные книги, в которых значатся за крестьянами Зубова недоимки, и действительно ли он собирал с них в свою пользу штрафы от 150 до 1500 р., Зубов пишет какому-то Ивану Михайловичу, что «если деньги с крестьян собираемы были, то конечно по моему приказу; но за что именно приказывал я деньги собирать и куда их употреблял, то я не считаю нужным это объяснять, равно как и представить вотчинные книги, потому что не существует закона, чтобы требовать от помещика отчета в денежных расчетах с своими крестьянами. И не понимаю, какою статьей государственных законов суд руководствуется, требуя от дворянина помещика, которого поведение безукоризненно, оправданий против ложного доноса крестьянина, не выполняющего казенных повинностей». Зубов высказывает далее уверенность, что впредь не будет иметь подобных вопросов, «которые явно противоречат государственным учреждениям, обеспечивающим права всякого гражданина» и в доказательство того, что крестьяне его живут даже в изобилии, говорит, что его село известно по всей губернии как самое устроенное и богатое, которое производит торговлю шляпами даже с Сибирью не менее как на 250.000 рублей в год.
По решению уголовной палаты Карякин был наказан 40 ударами розог «за не-справедливую жалобу» с предоставлением помещику права, буде он пожелает, сослать его для поселенья в Сибирь. Становой пристав за оклеветание его во взяточничестве не просит и потому в суждение о сем не входит. Действия помещика, штрафующего своих крестьян до 1500 р. и за неплатеж переселяющего их в другие вотчины, представить рассмотрению губернского правления.

426—55. «Об отыскивающем вольности из владения г. Полчанинова дворовом человеке Василии Федорове».

Федоров в прошении своем пишет, что он, рожден солдаткою, бывшею крепостною Полчанинова, незаконно, и в «совершенном» возрасте г. Полчаниновым отдан в приданое за дочерью его, по смерти которой отдан в приданое за другую дочерью Полчанинова. Теперь ему 39 лет, он женат и просит себя с семьей освободить, как скрытого от правительства и незаконно закрепощенного. По метрическим книгам он оказался действительно незаконнорожденным солдаткою Анисимовою, но в ревизских сказках Федоров оказался записанным по с. Воронцову за помещиком, сыном дворового человека Федора Михайлова и жены его, бывшей солдатки, Василисы Анисимовой. Выходила ли замуж солдатка, Анисимова следствием почему-то не открыто, в метрических же книгах брака этого нигде не значится. В решении правительствующего сената, до которого дело доходило, сказано, что хотя Федоров и доказал, что он незаконнорожденный сын солдатки, но так как он по 6 ревизии записан оказался в числе помещичьих крестьян, то, за силою 318 ст., поясненной 320 ст. V т. свода уст. о под., военному ведомству не принадлежит и согласно решений судебных мест и мнению военного министра в иске свободы отказать.

427—52. «О поступлении по законам с отставным прапорщиком Александром Подгорецким и поручителем по нем титулярном советником Ивановским за поступок, заключающийся в сокрытии от священно — церковнослужителей вероисповедания Подгорецкаго при бракосочетании его».

Священник, дьякон и причетник села Спасского обвенчали Подгорецкаго с дворянкою православного вероисповедания Десятовою по усиленной просьбе отца невесты, помещика Десятова и жениха, «из подобострастия» без всяких документов, по поручительству одних свидетелей, за что духовной консисторией и были присуждены к епитимии от 4 до 1 месяца. Подгорецкий и Ивановский отделались только выговором. Подгорецкий после брака перешел, впрочем, в православие.