немного о войне

11 – 9 – 41.

8 – 9 начхим уехал в г. Ереван закупать метеоприборы.
Его не будет до 12. 9.9 по части приказ: произвести до 12. 9 наличие и состоянии всего имущества. Я вхожу в состав комиссии по проверке химимущества. Поверить состояние противогазов по всему полку в отведенный срок дело не легкое, т. к. противогазов много замочили при переходе через Аракс, нужно осматривать каждый в отдельности, тем более что задерживают в подразделении другие члены комиссии.
Я занят в комиссии весь день. Мне некогда постирать ни обмундирование, ни портянки. А все такое грязное. Еще бы поту и пыли было больше, чем нужно. Сегодня начинает комиссия работать с 12.00. Я решил пойти постирать хотя бы портянки, а если успею, то и обмундирование. Пошел до прачечной, он сейчас бездействует, но тут много воды и удобно стирать. Пришел. Намочил портянки, но стирать не пришлось. Прискакал на лошади дневальный и сообщил:
- Всех командиров подразделений срочно вызывают в штаб полка. Быстро надеваю ботинки и иду прямо в штаб. Совещание было короткое. Пока я дошел, оно закончилось. От коменданта узнал, что сегодня выезжаем. Куда? Не говорили. Едем ж. д. транспортом. Значит далеко. Каждый догадывается: на западный фронт. Мой взвод в первом эшелоне. Погрузка в вагон будет на ст. Шахтахты в 17.00. Собираю и подготавливаю все имущество и людей.
15 – 00. До станции люди идут пешком, кроме ездовых на повозках. Приходим на станцию. Тут нас уже ожидает эшелон. Баскаков - дежурный по эшелону. Капитан Григорян – начальник. Хожу с ними, узнаю свои вагоны. Погружаемся. Погрузка проходит тяжеловато. Людей мало, а работы много. Повозки грузили в один вагон, лошадей в другой, а людей в третий. На перроне теснота. Сотни, а может и тысячи громадных вьюков с хлопком и шерстью – наши трофеи, набросанное беспорядочными кучами иранское обмундирование и снаряжение: котелки, кастрюли, фляги, брюки, шинели, гимнастерки, карикатурные фуражки с наклеенными трехцветными тряпочками наподобие кокарды и др.
В 19 – 00 эшелон двигается в путь. Прощай Киврог и Шахтахты. Больше не вернемся сюда никогда.



15 – 9 – 41
Мы едем быстрее экспресса. Поезд не останавливается по 3 – 4 часа. Остановки короткие, едва успеваешь получить хлеб и пищу из кухонь.
Мы едем в товарных вагонах приспособленных для военнослужащих. Целые дни сидим у открытой двери и смотрим на пробегающие мимо нас картины родной страны. Перед нами пробегают то голые каменистые горы Армении, выступающие острыми, бесформенными, крепкими, ноздреватыми глыбами застывшей магмы, то цветные мергеме: глины желтые, красные, розовые, бурые, зеленые, синеватые по размытым выветрившимся плоским массивам; то солончаки, седые от выступившей соли; то зеленые долинки с пашнями, перепоясанные голубыми лентами арыков. Тут попадаются разбросанные каменные с плоскими крышами домики – жилища армян. Мы уезжаем от южной границы. Скрываются и тает из виду белая папаха Арарата, проезжаем мимо Алагяза. Плоские скаты его ведут к сугробам снега, которые как бы случайно остались белыми мазками на темном пространстве серых гор. Кругом только камни, ни единого деревца. Издали, гладя на плоские склоны, Алагяз не кажется высоким, только снег в горных складках подтверждает, что это не так низко над уровнем моря.
В глубине Армении голые камни сменяются пышной растительностью, роскошными лесами, покрывающими все горы. Какие причудливые виды! Деревья поползли по плоским горам и крутым обрывам, цепляясь за выступающие камни узловатыми пальцами корневищ, как бы случайно уцепились на остроконечных шпилях и в отдельных маленьких расщелинах на отвесных стенах одинокими жителями. Лес еще совсем зеленый, только изредка осень коснулась дыханием увядания и в темной зелени засеребрились янтарные блики… Наш поезд мчится под живописными обрывами, заросшими лиственными лесами, то жмется к отвесным стенам ущелий, то вползает в темные и сырые туннели. Поезд долго движется возле горной речки у самого ее берега. Она пробирается в глубокой выемке переливаясь с камня на камень, бурлит и пенится, разбиваясь о встречные, нагроможденные на пути непокорные камни. Местами вода в ней кажется зеленой, местами, под тенью густой зелени нависших ветвей и скал, она черная и пена на ней кажется ватой на густых потоках; то делается совершенно светлой и прозрачной. Речка-то разливается широкой заводью, то теснится, беснуясь разъяренным зверем в узком каменном мешке; падает серебристым потоком в водопаде, дробится и пенится брызгами.
Закавказье остается позади. Навстречу поплыли северный Кавказ и Кубань. Другие места, другие картины. Горы отходят в сторону, укрываясь в голубой долине. На громадные пространства простираются сочные зеленые луга и поля, мелькают села, убегая назад. Какой простор, какое приволье! Богатые села, зажиточные колхозы. Колхозники – любо поглядеть, сколько нам не встречалось, ни одного оборванного. Я специально всматриваюсь в прохожих. Вот в больших барашковых шапках и чувяках черкесы и адыгейцы, в цветных кофточках и платьях казачки. Тут еще совсем тепло, ходят в летнем платье. Встречные девушки, молодые женщины, дети неистово машут руками, улыбаются, что-то говорят, но их голоса не слышно за шумом ветра и стуком колес о рельсы. Старухи при виде нас останавливаются, вытирают глаза кончиком платка или фартука, а-то и старческим кулаком, провожая пристальным взглядом. Это матери. Не одна из них проводила сына, а может быть, и не одного. Слезы матерей! Сколько их пролито наедине и въявь!
Неисчислимые, необозримые,
льетесь, как льются струи дождевые
ранней и поздней порой.
Сколько ни смотришь и не можешь налюбоваться на приволье, на бесконечные поля своей родины. И невольно приходит мысль: за эти поля, за этот край, за это безграничное раздолье не жалко отдать кровь, не жалко отдать жизнь, но никогда не видеть проклятому врагу, не топтать ему наших полей, не превратить ему наших людей в рабов.
Родина! Родина! Кто не топтал тебя погаными ногами. Ты все вынесла. Ты все вытерпела. Вынесешь и этот удар.
… До Ростова ехали без особых предосторожностей. За Ростовом можно ожидать налетов и бомбежек. Зарядили винтовки на четыре патрона, спали не раздеваясь. Приближаемся к фронту.



16 – 9 – 41
Ночью прибыли в Сталино. Разгружались в полной темноте. После разгрузки проверяли по всему составу, не забыл ли кто чего из снаряжения. Немного отдыхали, пока командование выясняло о месте нашего расположения. Ночью тут настолько прохладно, что без шинели замерзнешь. Это не Кавказ.
Обоз остался сзади, мы пошли. Шли долго глухими улицами и переулками, проходили мимо шахт, истомились, делали привалы и не знали, куда идем. Провожатый заблудился, мы вышли за город, в поле. Вернулись и попали в Путиловский лес, который мы так долго разыскивали, по сути, это не лес, а парк с клумбами цветов, летним рестораном, прямыми, чистыми благоустроенными дорожками и скамейками. Пока добрались до леса, до временной нашей стоянки, совсем рассвело. Расположившись, люди после долгой, утомительной езды на поезде и ходьбы по городу, сразу залегли спать.
Я в Сталино! Какая неожиданность? Отсюда до моего дома 120 км. Если будем долго стоять, есть возможность побывать дома. Бедная мама! Как мне хочется ее увидеть. Мне хочется видеть всех. Я не был дома более двух лет. Не знаю увижу ли своих, но с Василием я должен встретиться, во что бы то ни стало. Он тут, в городе, в медицинском институте. Но как до него добраться? В городе этом я впервые, но это ерунда. Доведет язык, лишь бы дали увольнительную. Я не виделся с ним три года. После института во время моего месячного отпуска, он работал в Святогорске и я его не видел. Это одно. Другое – я давно не получал писем из дому, а он наверное бывает часто и знает о доме лучше моего.
Несмотря на усталость, я не могу спать. Я должен найти комиссара и попросить отпуск в город. Эта мысль отогнала сон и усталость. Я прошел несколько раз весь лес и не мог отыскать комиссара. Говорят он уехал в город. Уже полдень, а его все нет. Мне хочется сегодня обязательно увидеть Васю. Я решил позвонить и вызвать его к себе. Узнал, что рядом с лесом в больших двух зеленых зданиях родильный дом, там есть телефон. Беру разрешение у начштаба позвонить в город. Идем в роддом с Матлашем. Звонить, но как? Номера телефона я не знаю и адреса тоже. Я с ним не переписываюсь больше года.
В конторе роддома сидело три женщины. Извинившись, я попросил позвонить в мединститут. Одна из них с нескрываемым удовольствием начала звонить. Она узнала номер телефона института, но дозвониться не могла. Пришел бухгалтер, толстый мужчина средних лет с выпуклыми раскосыми глазами. Он взял трубку и сам стал звонить. Звонил долго, но безрезультатно. В институте очевидно в это время уже никого не было. Так и пришлось уйти ни с чем.
Часа в четыре увидел комиссара, подошел к нему. Попросил разрешения обратиться, объяснив ему, что в городе мой брат и я хочу его видеть.
- А ты же говорил, что ты один, – пошутил комиссар.
- Никогда я такого не мог говорить. У меня три брата и две сестры. Два брата уже на фронте.
- А ничего не получится?
- За кого вы меня считаете? Выходит, вы мне не доверяете?
- Тебя я считаю за самого честного и добросовестного во всем полку, но всякое может произойти. Встретишь брата, давно не видел, ну и захочешь при встрече немножко…
Он намекает насчет выпивки. Я дал слово, что все будет хорошо.
- Но грязный ты. Иди все постирай, достань сапоги, фуражку, а потом я посмотрю. Сегодня ты уже не успеешь.
Мне больше ничего не надо.
Матлаш говорит, что тут близко есть баня на шахте. Сразу за лесом, за изгородью пионерлагеря высится гора породы. Мы взяли белье и отправились в баню. Зашли в «техническую», где купалась администрация шахты. Тут стояло две ванны, но они были заняты и сейчас должны прийти начальники, как объяснила маленькая старушка, работающая при бане. Нас послали в общую. Но нам хотелось в ванной. Матлаш стал упрашивать начальника по хозяйству, уже не молодую женщину. Она нам разрешила. Старушка приготовила в ванных горячую, в тазиках теплую парную воду. Мы начали купаться. Как приятно сесть в ванну, наполненную горячей водой, ощущать приятное щекотание. Подобного я не испытывал ровно два года.
Пока мы купались, пришел начальник шахты, старик среднего роста, толстенький, свежий, приятный. Мы разговорились. Он рассказал, что у него сын лейтенант - артиллерист на корабле в Балтийском море, но сейчас он ранен и лежит в госпитале. Со стариком я говорил долго, пока Матлаш украдкой стирал в ванной белье. Старик не тороплив и уверен в своих суждениях. Из его разговоров можно заметить, что он тщательно следит за газетами.
Когда я вышел из ванны, старушка заметила, что я не тронул воды в тазике, а я совсем не знал, для чего она ее поставила. Старушка беспокоилась, почему я не помыл голову: это же такая хорошая вода, парная. И несмотря на мое утверждение, что я хорошо вымыл и в той воде, в которой купался, она продолжала твердить свое. Беспокойная, как всякая мать. После горячей бани я весь обливался потом. Старушка мне предложила стульчик в другой комнате, где было прохладно и хорошо. Она все время суетилась, говорила, проклинала Гитлера, рассказывала со слезами, что ее сын, единственный сын, вся ее гордость и надежда, вот уже месяц не присылает ей писем. Последнее прислал из Гомеля, писал: защищаем город.
- Ой, спасибо бабуся, так хорошо выкупался, – благодарил я старушку, – а теперь еще пойду, постираю белье и гимнастерку.
- Куда пойдешь?
- На речку.
- Так я тебе тазик налью горячей, парной воды.
Она налила мне горячей воды, и постирал белье и гимнастерку.
На прощание старушка мне и Матлашу дала по большому помидору. Мы отказывались, но она так настойчиво совала их нам в руки, что отказываться было совершенно напрасно.
- Берите. Ничего не жалко. Все б отдала и зарплату до копейки отдала б, коли б только вернулся мой Коля. Ну, дай вам Бог счастья. Бейте проклятых немцев, не жалейте их.
Мы обещали выполнить ее наказ и покинули баню.
Сходил в подразделение. Переодел другие брюки, вернулся к речке и, несмотря на вечер, постирал брюки. Обмундирование высушить негде и я решил мокрую гимнастерку просушить на себе, а брюки развесил на ветках.

17 – 9 – 41
Проснулся рано. Замерз. Хоть я и спал в шинели, завернувшись в плащ-палатку, но все же мороз пробрался и под палатку. На листьях, на земле – на всем серебрился иней. Начались заморозки.
За ночь гимнастерка на мне высохла, а брюки оказались совершенно мокрыми, но что сделаешь? Пришлось надевать мокрые. Достал свои хромовые сапоги, но они малы, да еще ссохлись. Надел с большим трудом, давит ноги, но теперь не до этого. Увидел комиссара. Он приказал написать увольнительную. Наконец, все оформлено. Я не иду, а лечу до трамвая. Расспросил и поехал. Мне казалось, трамвай не идет, а ползет, остановки очень длинные. С шестого номера трамвая мне нужно пересесть на одиннадцатый. Его долго нет. Группа девушек, молодых и веселых, с восхищением щебетали о какой-то кинокартине. У каждой портфель – студентки. Подождали несколько минут, ушли. Вот подошла еще одна. Извинившись, спросил, не студентка ли она мединститута.
- Да.
- Вы случайно не с четвертого курса?
- Нет. Я со второго.
- Не знаете ли вы студента четвертого курса, Крыхтина Василия?
- Немного знаю. Я больше знакома с его сестрой Зиной. С ней я училась в школе.
Вот так неожиданность! Познакомились. Ее зовут Белла. Василия она знает, но где он сейчас сказать не может.
Моя новая знакомая уехала, а я дождался своего трамвая. Доехал до института. Большое, недавно выстроенное красивое здание, выкрашенное в зеленый цвет с целью маскировки. Рядом – большие корпуса больницы. Все здания, трамваи, машины во всем городе выкрашены буро-зеленым пятнами.
Зашел в канцелярию института. У женщин, сидящих в канцелярии, узнал в какой группе занимается Вася. Их было две. Одна уже не молодая, полная дама с накрашенными губами, другая – молоденькая. Меня послали в военкафедру, там занималась 9–я группа, Вася в 9. Разыскал военкафедру. Она пустая. Все куда-то ушли. Куда – неизвестно. Возвращаюсь в канцелярию. Да в 9 – ой сегодня военлекция. Студенты, наверное, в тире, где-то за ставком или в поле. Я немного посидел, поговорил. Узнал, что у студентов четвертого курса третья пара часов будет общая лекция в кожветклинике, но ее мало кто посещает.
- Я Крыхтина сегодня видела, когда шла на работу – сказала полная дама – куда-то бежал без фуражки, в новом сером костюме. Я еще спросила его, куда это он так вырядился, не жениться ли?
Я решил идти в общежитие и там дожидаться, но в канцелярии есть только прошлогодние адреса, новых еще нет. Я пошел разыскивать со старым адресом. Нашел общежитие. Зашел к коменданту. Он сидел в своей конторке. На мой вопрос, где живет такой-то студент, он ответил:
- А вот против меня, в 37 комнате, но его нет сейчас, на лекции он. А вы кто такой будете? – спросил комендант и посмотрел поверх очков.
Я объяснил, кто я и что в институте его нет.
- Так вы подождите его, он должен скоро зайти, а пока можете отдохнуть у него на кровати. Скажите дежурной, она вам откроет.
Но отдыхать мне не хотелось. Мне хочется поскорее увидеть Василия. Что же делать? Я постоял немного у двери на улице и решил пойти в кожветклинику. Расспросил у подошедшей дежурной, как добрать до клиники. Она мне рассказала и посоветовала не ехать трамваем, а пойти пешком напрямик, это ближе и показала дорогу. Иду пешком. Оказалось не так-то близко.
На крыльце клиники сидело несколько больных мужчин и женщин. Приходившие студенты, не останавливаясь, скрывались за дверью. Я спросил, кого мне нужно. Мне ответили, что его нет и очевидно не будет. Он почти не посещает эти лекции. Я подумал: если почти, то можно подождать и ждал до начала лекции. Но вот кончился первый час, Василия все нет. Значит, не будет. Возвращаюсь в общежитие. Уже полдня. Хочется кушать. Устал. Давят сапоги. Прохожу, весь день и не увижу Васи. Увольнительная только до 17:00. А возможно, он еще до сих пор не возвращался, где ж ему быть?
Прихожу в общежитие. Комната открыты, но Васи нет. В комнате чистенькой и аккуратной стояло пять кроватей, стол. Обычная студенческая комната. (Как же мне знакома и дорога!) Сажусь за стол, листаю какую-то книжку по истории изобразительного искусства. Вскоре пришел один житель этой комнаты. Поздоровались. Познакомились. Он сразу признал во мне Васиного брата.
- По лысине можно узнать.
- Разве он тоже уже лысый?
- Да, виски далеко уже оголились.
- Тогда можно сказать, что и вы мой брат, у вас тоже уже порядочная лысина.
Мой собеседник улыбнулся и ответил:
- У вас с ним есть какое-то неуловимое сходство. Сказать сразу, в чем именно – трудно, а при первом взгляде сразу можно, догадаться, что вы его брат.
Мы разговорились. Он оказывается мой ровесник. Окончил медтехникум. Работал где-то в Сибири. Раньше увлекался рисованием. Мечтал стать художником, потом раздумал и поступил в медицинский институт. Сейчас понемногу рисует и подрабатывает на этом. На вид он был упитанный, плотненький среднего роста, миловидный, симпатичный парень. На голове порядочная плешь, но он закрывает ее волосами.
Говорили мы о живописи, о картинах, о медицине, но в данное время не эти вопросы интересовали нас обоих. Мы говорили лишь для того, чтобы не молчать. Каждый из нас думал о своем.
Я уже собирался уходить. Сколько можно ожидать, половина четвертого. В это время открывается дверь и на пороге… Василь. Он сразу меня узнал и в один миг подлетел ко мне.
- Гриша!? – воскликнул он.
Мы обнялись и крепко-крепко расцеловались. В первую минуту мы оба растерялись, но это был только миг. Василь первый оправился от неожиданности и засыпал меня вопросами:
- Как ты сюда попал? Когда? Мы позавчера получили от тебя письмо. Ну, кто знал? Я только вчера приехал из дому, из Константиновки.
Вася был так поражен неожиданной встречей и так искренне обрадован, что совершенно не мог скрыть охватившего его радостного чувства, которое ключом било из его гревших глаз, бесконечного потока вопросов. Я радовался не меньше. Да разве может быть холодной встреча братьев, которые любят и гордятся друг другом. Я же с безобидным упреком рассказывал, сколько мне пришлось исходить по городу в поисках его. Я говорю, а сам не свожу глаз с Василя. Смотрю и удивляюсь, как он изменился, стал такой мужественный, солидный, интересный мужчина. Маленький волос, большие глаза (чуть меньше, чем у меня), в плечах стал еще шире. Серый шерстяной костюм был изящен и красиво на нем сидел. Он всегда любил щеголять, но со вкусом и изысканностью.
Оказывается, он прямо с первой пары лекций с группой студентов ушел в кино, а потом собирался пойти в хладокомбинат, подрабатывать на погрузке: нужны деньги. Его кликнул товарищ, сообщив, что у него есть закурить (тут невозможно достать курево) В коридоре ему сообщили, что ожидает брат.
Сошлись остальные жители комнаты. Расспрашивали, говорили, шутили – многословная студенческая среда! Всей комнатой пошли в столовку тут же при общежитии и заняли один столик. Я на хлебе. (Они получают по 400 грамм) Купили мне обед. В столовке многолюдно. Мужчин мало, большинство женщины. Не удивительно – специфика профессии. На нас посматривали со всех столов. Из-за одного стола ко мне обратилась Клава, подруга Зины, она была когда-то у нас дома в моем присутствии. Выходя из столовки, я подошел к ней, поздоровались за руку, немного поговорили и я ушел, мне нужно было уже возвращаться в часть. Прежде чем уходить, мы еще зашли к Васе в комнату.
- Гриша, вот хлеб, из дому, мама давала мне на дорогу, вот яичко, одно осталось, возьми.
Я отказывался.
- Да это же от мамы. Я тебе даю не потому чтобы ты наелся, а потому, что это мамина передача.
Я решил пройти пешком до трамвая марки 6. Дорогой Вася мне рассказал, что в Сталино позавчера ехал с Валей. Передавал ее слова касающихся меня. Рассказывал о своем романе с Веркой. По его словам – он ни в чем не виноват.
По пути зашли на почту и телеграфировали домой … Вася проводил меня до самого леса. Зашел в расположение моего подразделения, познакомился с моими бойцами. Мы еще долго сидели на опушке леса. Расстались совсем поздно.

18 – 9 – 41
Сегодня завтрак немного запоздал. Приказал навести порядок в своем районе. Поверил снаряжение и патроны. Во время завтрака пришел Вася.
- Рано ты пришел.
- Я не один, со мной мама и Марфуша.
- Где они?
- У роддома.
У меня сильно забилось сердце. Я бросил свой завтрак и почти побежал. Издали заметил обоих сидящих на скамье в черных, осенних пальто и в платках. Мама держала корзину. Увидев меня, Марфуша пошла навстречу. У нее дрожал подбородок, по лицу катились слезы. Она бросилась мне на шею и только могла проговорить:
- Ой, Гриша … - И зарыдала, неудержимо вздрагивая всем телом.
Мы расцеловались. Я ее обнял и повел к маме, стараясь уговорить, но тщетно. У нее столько накопилось на сердце горя, что его необходимо было облегчить слезами. Для этого нужен был только случай и вот он представился. Мама так расстроилась, что не могла подняться со скамейки. Она сидела неподвижно и только по пергаментным морщинкам текли неудержимые слезы. Мама их не вытирала, не чувствовала, она к ним привыкла. Я смотрю и удивляюсь, как она изменилась за два года. Стала еще ниже ростом, лицо избороздили морщинки, глаза провалились. Из-под платка выбилась совершенно белая прядь волос. Мама была похожа на высохшую былинку, которая еще держится на сухих корнях, но при первом ударе ветра сломается и ее унесет в неведомую даль. Она плакала, вздыхала, а потом стала причитывать:
- Ой, моя ж діточка! Да я думала, шо тебе не побачу більше!
Вокруг нас были бойцы, лейтенанты, стоял незнакомый мне капитан. Было немного неловко. С большим трудом уговорил маму и сестру не привлекать всеобщее внимание и поговорить о домашнем. Взял маму под руки и веду сам не знаю куда.
- Куда вы ведете старушку? – крикнула женщина в белом халате с балкона второго этажа родильного дома. Она все время наблюдала за нами.
- В лес, посидим там – ответил я.
- Хотите, я вам могу предложить свою комнату. Она близко.
Я обрадовался и принял предложение.
Акушерка, женщина средних лет привела нас на второй этаж большого дома, стоявшего почти рядом с родильным. Дорогой я коротко рассказал, что не видел родных больше двух лет, а вот случайно часть остановилась близко от моего города и это дало возможность увидеть мать и сестру. Акушерка предложила им переночевать и ушла, оставив нас одних в своей комнате.
Мама и сестра стали меня рассматривать, как редкую драгоценность. Марфуша заключила, что я очень худой, усталый, истомленный до черноты, что я постарел лет на десять и тут же заключила, что это все нечего, лишь бы вернулся живой и здоровый, а мы тебя поправим.
- А какое же у тебя было свежее, белое, моложавое лицо, а теперь столько морщин появилось и почти совсем лысый.
Потом стала рассказывать о Феде и расплакалась. Наши уговоры не помогали. Она выплакалась и продолжала:
- Он был девять дней тут, в Сталино, я к нему приезжала, а потом их увезли, и они сразу вступили в бой. На днях в город вернулся один раненый, он был с Федей в одной роте и рассказывал, что Олейник не вернулся с первого боя. Я шла на базар, меня встретила знакомая и передала такую весть. Я растерялась и не знала, что мне делать: идти домой или на базар. Пошла на базар, уплатила деньги за покупку, а сдачу и баночку со сметаной забыла на прилавке и побежала прямо к раненому. Он был дома. Меня, видно, расстраивать не хотел и говорит: за вашего мужа я не знаю, знаю, что Мельник убит. Я не поверила. Прибежала домой, крик подняла, плач на весь двор и сама не пойму, что со мной делается. Мама плакала, Зина плакала, соседи сбежались. Думала с ума сойду. Мы только собрались жить. Коридор еще при тебе построили? А в этом году сарай, погреб построили. В доме все переделали. Купила диван с зеркалом, гардероб, буфет, большой стол, - все под дуб. Ты б посмотрел, как у меня красиво, да только ничего теперь меня не радует. Справила себе два пальто, платья, Федя два пальто и костюм. Не доедали, тянулись. «Ну, теперь, - говорит Федя, - со всем справились, и все жалованье будем тратить на питание». Собирались жить, а не пришлось, бедному.
Я ее уверял, что пока точно неизвестно, не следует преждевременно оплакивать его, как мертвеца.
- Когда он уезжал, мне сказал: в плен ни за что не сдамся. Если будет безвыходное положение – сам пущу себе в лоб пулю, а немцам не дамся. И он это сделает.
- Он настойчивый, сделает, – добавила мама.
- Так поступил бы каждый из нас, – проговорил Вася и попросил кушать.
- Бачь, ми й забули. Може ти їсти хочешь? – забеспокоилась мама.
Я отказывался, но Марфуша уже расстилала чистое полотенце на скамейке и выкладывала из корзины яички, жареного цыпленка, яблоки, хлеб, вареные кукурузные початки (мое любимое), помидоры, баночку крыжовникового варенья.
- Это твое любимое варенье, – сказала Марфуша.
Мы приступили к завтраку. Мама беспокоилась: не взяли молока, а Гриша его так любит. Ничего не могли купить, телеграмму получили вчера вечером, а в три часа ночи мы уже пошли на станцию. Только и успели цыплят поджарить.
За завтраком я рассказывал, как был в Иране, как переходили границу, а потом возвращались. Расспрашивал о Ване. Я от него не получал ни одного письма и не знаю адреса.
- Что ты говоришь? Да я тебе в четырех письмах сообщала его адрес, – удивлялась Марфуша.
- А я ни одного не получил.
Он уехал еще седьмого июля, пошел в армию по призыву Сталина и все время воюет на смоленском направлении. Уехал и не видел ни Павы, ни Лили. Лиля была в Святогорске, Пава за ней поехала. Лиля приболела, Пава задержалась, а тут Ване ехать, она не знала, что его возьмут, а-то разве бы задержалась. Ждал, ждал ее, а потом видит, что не дождется, на поезд пора, стал кое-что приказывать Жене. А он, бедняжка, большой уже, понимает, плакать не плакал, удерживался, а как стал прощаться с отцом, побледнел, глаза закатил под лоб и упал. Мы все перепугались, насилу привели его в чувство. Такой маленький, а так переживает. Да на вид он не маленький, уже выше Вани, пошел в Шевцовых. Не только Женя, все мы переболели тогда. На что батько - крепкий и тот заплакал. Пава приехала после того, как Ваню проводили. Сразу записалась в ополчение. Будет учиться на сестру. Говорит, поеду на фронт, дети уже большие.
…Целый день сидеть со своими я не мог. Могли в любую минуту вызвать командиров. Приходится отрываться и наведываться в подразделение. К счастью, в этот день приехал с четвертым эшелоном начхим Роман. Мне легче. Васильев успел без меня получить четыре пары обмундирования и заменить бойцам, у кого совсем износилось.
Вечером получил первую получку 605 руб. 500 руб. отдал маме на случай эвакуации, Васе 40 руб. Только теперь признались, что дома с деньгами весьма туговато. В погреб на зиму не заготовили ничего. Постоянной работы у папаши нет, т.к. прекратилось всякое строительство и ремонты, везде заявляют: - «Может быть все придется бросать. Пока терпимо без ремонта, а там видно будет. А то потратишься напрасно». Зина работала недавно. Получала 150 р. в месяц, а теперь поставили на работу с окладом 270 руб., но еще не получала. Только этим и живем.
В разговоре я напомнил маме, что когда я уезжал на работу в Новороссийск, она мне уже за калиткой сказала: - «У меня такое предчувствие, как будто я больше тебя не увижу».
- А вот, увиделись.
- Мы вже з батьком старі, немощні, стали часто хворіть, колись так придаве…
По глазам, по голосу я понимаю, что предчувствие упирается не в старость. Она только хочет скрыть свою тревогу за мою жизнь. Мам, мама! Все может быть…
Мама и Марфуша остались ночевать. Марфуше нужно было ехать, т. к. она работала ученицей счетовода в канторе, где работал Федя, ей дали отпуск на один день. Она решила, что ей ничего не будет, если она пропустит не один, а два дня.
- Хочу на тебя подольше посмотреть.
Дорогая сестра! Сколько ты мне уделяла внимания, сколько ничем не отплаченных забот! Как я тебе многим, многим обязан, дорогая, любимая сестра!

19 – 9 – 41
Уже несколько дней Черненко жалуется на недомогание, а сегодня совсем не поднимается. Послал его к врачу. Сам иду к своим. Они уже ожидали меня. Вскоре пришел Вася. Он принес печенье, подученное на карточку. Он останется без хлеба, лишь бы хоть чем-нибудь меня угостить, как он во всем изменился: вежливый, внимательный. Движения непринужденные, легкие, изящные.
Вскоре меня вызвали. Я не знал, вернусь ли я или получим приказ о выходе. Его ждут с минуты на минуту. Поспешно стал прощаться и, как и следовало ожидать, слезы и причитания. На уговоры мама старалась удержаться, но это ей не удавалось. Она силилась не плакать, но слезы неудержимо текли по ее щекам. Бедная мать. Кто может удержаться на ее месте? Может быть, она видит и целует своего сына в последний раз. От Вани уже нет давно писем, Федя, наверное, убит, Лавруше приносили повестку, а вот и этот туда, откуда возвращаются или калеки или печальные вести, которых боятся больше всего. Растили, мучились, а выросли, выучились, только бы пожить старикам у сынов, а тут война. Вернуться ли они с этой войны? С кем доживать немощным старикам век? Бедная мать, ты еще много имеешь терпения, что выносишь такие удары судьбы.
- Тільки і знаеш, шо проважаеш, а чи придется стрічати вас, мої синочки? – и плакала.
Я быстро простился и выскочил, чтобы не видеть слез. Я не выношу женских слез, материнских слез, дорогих, горьких слез, иначе расплачусь сам. Захватил с собой немного оставшегося варенья, которое мы не успели допить с чаем, полкило сахара специально привезенного Марфушей для меня, и грамм 200 хороших шоколадных конфет. Как говорит Марфуша, давно хранимых ею для меня.
Оказывается меня вызвали на полковое собрание. В лесу выстроились все подразделения в караульной форме. Этот приказ был в 42-м году! «Оказывается среди ночи, когда все спали, у одного бойца разорвалась лежавшая под каской, граната. Ранить никого не ранило, но два бойца, подхватившись и спросонья не узнав в чем дело, стали кричать во все горло: - «Разбегайся, немцы напали!» Их отдали под суд ревтрибунала как трусов и паникеров. После этого комиссар задержал всех командиров подразделений и давал соответствующую накачку, а также указания, как вести себя в подобных случаях, как поступать с военнопленными и т. д.
Когда я возвратился к своим, они уже собрались уезжать, не надеясь больше меня увидеть. Еще раз простились
- Хотя бы ты вернулся благополучно домой.
Помочь всем не сможешь, советом дал бы порядок детям нашим…
Ушли со слезами на глазах.
Моросил мелкий осенний дождь.
Вася обещал прийти завтра утром и принести мне ножик и конвертов.
Черненко не обедал. Я отдал ему оставшееся печенье и варенье. Достали чаю. Немножко подкрепился.

20 – 9
В три часа ночи мы поднялись и вышли за город, в лесок, замаскировались в ожидания поезда. Тут ни станции, ни полустанка. Подадут вагоны, быстро погрузимся и поедем. Противник бомбит станции, а мы хитрим: сядем в поезд далеко от станции. Тут приходится маскироваться. На город два раза налетал противник бомбить наше население, разрушать заводы. Говорят в первый налет бомбардировщиков какой-то подлец выпускал ракеты, указывая объекты бомбежки. В другом месте, якобы один молодой человек, открывая в ночное время дверь, уронил ключ, разыскивая ключ – зажег спичку. В этом месте противник сбросил бомбы, разрушил несколько жилых домов.
Состав подали после 12. Началась обычная кутерьма погрузки. Всегда когда хотят быстрей, получается еще медленней, потому что много крику. Снова мне пришлось грузить в разных концах состава свое имущество. Подмостков не было. Приходилось их делать из шпал. Каждое подразделение хочет погрузиться первым. Рвут друг у друга шпалы. Пока сделали подмостки для погрузки лошадей, там уже начали грузить повозки. Майор грузит сам, вернее руководит погрузкой, говорят, ругался, что нет моих людей.
Выехали только в 16-00.

Это про автоматчиков.
Баскаков! Я вижу его перед собой. Совсем молодой, с 21 года, но уже побывал на финском фронте в качестве лейтенанта. Способнейший парень. Окончил саперно-пехотное училище на отлично. До сих пор возил чемодан с учебниками – готовился в академию. Все напрасно. Он был совсем молодым, а выглядел еще моложе своих лет. Выше среднего роста, тонкий, узкоплечий, казавшийся еще не совсем оформившимся юнцом. Лицо продолговатое, с нежно-девичьей кожей, губы ярко алые, на щеках румянец. Один передний зуб был лишний или как-то чуть выходил из ряда белых длинных зубов и это придавало лицу особую миловидность. Когда он был чем-либо недоволен, размахивал руками и дулся. При этом он был совсем мальчиком. Теперь уже не увидишь ни жестов, ни его девичьего лица, не услышишь рассказов о финских боях, не услышишь больше немецких фраз, которые он твердил всю дорогу. А его мать, учительница в какой-то школе в Вологде, больше не увидит своего Юру, статного, красивого парня. Как не увидим его и мы. Что ж, такая участь сторожит и многих из нас.
В полночь к саперным отделениям, которые привел Задирака, подошел Андатов. Он окликнул в полголоса Задираку. Ответа не последовало. Громче окликнул – не отозвался. Бойцы не видели куда он исчез. Осмотрел кругом копны, окопы – Задираки не было. Или его ранило, и он ушел никого не предупредив, или…. Андатов увел бойцов на их прежнее место, где располагалась вся рота.
Ночью было тихо. Только изредка раздавались одиночные выстрелы из винтовок.
Я хотел перебраться в другое место, но решил: везде одинаково. Мы были возле самой батареи, однако все обошлось благополучно, а санрота дальше. На войне веришь в случайности. Тут только случайности приводят к смерти или спасают от нее. Если бы Баскаков не пригнулся, а лег, он бы остался жив.
Батарея немного передвинулась.

30 – 9
Обычный день. Пасмурно. Он начинается и кончается боевой канонадой. С воем и свистом проносятся над головой мины и снаряды. Гремят раскаты разрывов.
За ночь так застываешь, что перед утром совершенно не можешь уснуть. Чтобы не дать совсем замерзнуть ногам, я непрерывно перебираю пальцами. Заворачиваюсь в шинель, чтобы не было ни единой щели. Дышу под шинель, стараюсь согреться. Но это мало помогает. «Хотя бы скорее утро. Днем теплее. Можно согреться… А что несет день? Несмолкаемый свист; надсадный, надрывающий душу. Каждую минуту ожидаешь: вот сейчас, может быть через час, а может быть не успеешь закончить эту мысль и из окопа полетят окровавленные осколки. Безжизненный, изуродованный труп зароют в этом окопе, и он будет могилой. А может быть, только изуродованный, и смерть будет долгой, мучительной.
От мыслей, липких и неотвязных, нельзя избавиться. Они ползут, наступают, атакуют. Мозг не может не работать. Цепь мыслей прерывается только во сне. Приказываю себе: не думать, совсем ничего не думать. Но это продолжается недолго. Другая мысль не приходит только потому, что я твержу: не думать, не думать. А когда я это твержу, разве не работает мысль? Когда же атака? Когда мы вылезем из этих заживо заготовленных могил? А там… со штыком в руках, не будут ползти эти мысли. Там некогда думать: человек перестает быть человеком. Ты несешь смерть и к тебе она приходит неожиданно и быстро. Стой! Что со мной? Зачем такие глупые мысли? Не схожу ли с ума? Нервы… Буду думать о другом, вспоминать о студенчестве, о встречах, о друзьях, а где теперь они? И мысль снова возвращается в окоп. Хотя бы скорее ночь. А ночью ожидать, когда наступит день. Начинаю думать о походе в Иран. Палящее солнце, грязная вода, жажда, большие переходы, по 50 и больше километров в день в горных ущельях по крутым подъемам и спускам по вьющейся вокруг гор дороге. Чтобы сократить путь мы карабкались по каменистым крутизнам и еще больше уставали, болело в икрах под коленями. Невероятная усталость. Ноги, разъеденные потом, тяжелые, одеревенелые. Они совсем не двигаются, их переставляешь с места на место усилием воли, но мы шли и шли, и думали, что это тяжелые испытания. Но в сравнении с теперешними…

Когда плотно сгустились вечерние сумерки и обе стороны прекратили стрельбу, батарея получила приказ о переходе в другое место. Они стали быстро собираться. Оставаться нам одним в стороне, пяти человекам – рискованно. Приказываю перейти ближе к саперам. Начали рыть окоп. Идёт дождь. У меня болит бок, но что поделаешь нужно спешить, а то дождь может усилиться, тогда все будет мокрое: и сам, и солома, и в окопе. Из свободного окопа, в котором был убит Баскаков, я забрал солому. Она мокрая, но все же укрою окоп сверху от дождя, хоть не большая, но защита.
В это время неподалеку от нас прошла группа бойцов. Сколько их – трудно разглядеть в темноте, да меня это и не интересовало. Я только знаю, что их пропустили наши часовые, выставленные санротой. От группы отделился один и подошел к моему окопу. По нашивкам и комсоставской шинели – лейтенант. Он спросил, где находится 80 артполк. Я ответил, что они были тут, но пол часа назад куда-то ушли.
- Ну ладно, я посплю немного, а завтра уйду в село.
Растребушил солому, лег, зарылся с головой в сноп и сразу заснул тяжелым неспокойным сном. Во сне он стонал, бормотал что-то несвязное и непонятное. Я сказал Андатову, что не мешало бы проверить, кто это. В лейтенантской одежде может быть и чужой нам человек. Заснут бойцы, а он и полезет по окопам. С трудом растолкали. Проснувшись, сообщил, что сам он из 80 артполка, находился при 207 полку, держал связь. 29 попал в окружение и только сегодня с боем пробились и вывели человек 150 со всего полка.
- Вы видели, проходила тут группа, это все, что удалось нам вывести. Комполка погиб, комиссара раненого вынесли на руках, тяжело ранен. Я сам три дня не спал, не ел. Промок до нитки, все время под дождем. Бойцов повел один старший лейтенант, я же стал искать свою часть, а она ушла. Смертельно устал, отдохну до утра, а завтра продолжу поиски.
Снова зарылся с головой в солому и затих, часто прерывая сон глубокими вздохами и стонами.
Я кое-как укрыл сверху окоп. Осталось большое отверстие. Мало соломы. Идти за ней не хочется. Ночь сырая и холодная. А когда холодно – заснуть трудно. Переворачиваюсь с боку на бок, кутаюсь, а сырость забирается под шинель. Хотя бы в скорее день, чтобы сказать: «хотя бы скорее ночь». Лежу на спине. Вот теперь хорошо. Прошло несколько минут – замерз больной бок. Решил проверить, что там у меня такое. Нащупываю пальцами под повязкой большой жесткий струп засохшей крови. Пальцы ощущают большую опухоль. От стенки бок может застыть. Нужно подложить соломы. Поворачиваюсь. В лицо и за шею сыплется земля. Удобства. И даже не верится, что где-то есть теплая комната, мягкая белая кровать, спокойная жизнь. Разве было когда такое? Был только сон, далекий сладкий и он рассеялся, как рассеивается туман и остается окоп, окопы. Они были вечно, я никогда не выходил из окопа. Были только окопы и так было день, годы, вечность. Все время холодно, сыро и скатывалась земля маленькими кусочками на лицо, забивалась за ворот, за шею. И я не один, миллионы лежат в окопах.
Пройдет товарищ все фронты и войны,
Не зная сна, не зная тишины…
Не лежал!!!

1 – 10
На следующий день у нас не осталось ничего съестного: ни хлеба, ни сухарей. У меня, в командирской сумке есть еще два больших куска сахара, полученных от сестры в Сталино. Я съел один. На время перестала мучить изжога.
Стрельба началась, когда совсем уже рассвело. День сумрачный, осенний, серый. Сегодня стреляли меньше, чем вчера. Зато прибавилось автоматчиков. Они подняли невероятную трескотню. Строчили одновременно со всех сторон: спереди, сзади, с боков. Стреляют совсем близко. Обнаружили двух автоматчиков и тут же прикололи их. На поле, густо заставленном копнами, их трудно обнаружить. Они переоделись в красноармейскую форму, залезли в копны или окопы и строчат в тот момент, когда разрываются снаряды и мины.
По брустверу моего окопа прошла очередь, другая. Пули влипли в мягкую землю, прервав осиное жужжание. Стреляли где-то совсем близко, кажется в 20 – 40 метрах. Лежать и ждать, когда перещелкает каждого из нас по одиночке или темной ночью прыгнет в окоп и прирежет как курицу, снимет одиночным выстрелом часового, а остальных переколет – весьма неприятно. Во что бы то ни стало выследить, где он, и уничтожить. Выслежу. Все внимание сосредотачиваю на близлежащих копнах. Противник где-то тут, близко. Устраиваюсь поудобнее. Когда выстрелы немного затихают, я поднимаю голову, всматриваюсь. Затрещат автоматы – пригибаю голову. За этим занятием я совсем не заметил, что левая рука лежит на бруствере, а правая опирается локтем на бирмочку. Вдруг я почувствовал сильную боль в груди, в самом сердце. «В грудь», - промелькнула мысль и не знаю, от боли или машинально взглянул на руку. Пальцы и солома в крови. Она струилась ярко-красная. Только теперь я почувствовал боль в руке, сильную, щемящую. Выхватил из кармана платок, закрыл рану и сдавил руку в ладони. Но боль не унималась. Наоборот, увеличивалась с каждой минутой. Платок сделался алым, кровь просачивалась и падала тяжелыми каплями на шинель. Обмотал еще одним платком, а кровь продолжала сочиться.
«Сейчас идти в медпункт или переждать, пока немного утихнет стрельба», – спрашивал я себя. Ложусь на спину. От боли сгибаюсь дугой. Сажусь. Жарко. Все тело покрывается испариной. В сердце невыносимая боль. Оно колотится в груди и кажется захлебывается.
- Васильев, – прокричал я чужим голосом. Но Васильев не услышал меня за гулом разрывов и треском автоматчиков.
«Вот так неожиданно и смерть приходит». И вслед за этой мыслью – другая; «Первая дань грозному Ваалу войны».
Кричу снова Васильеву. На этот раз он меня услышал. Зову к себе.
- Зачем?
- Меня маленько царапнуло, – отвечаю, стараясь придать своему голосу спокойный тон и это мне, кажется, удается.
Васильев подполз к моему окопу.
- Сильно?
- Не знаю.
В самом деле, сильно ли я ранен? Я только увидел кровь и сразу замотал кисть платками. Я чувствую: у меня болит вся рука.
- У тебя бинт есть? Нет? Перевязать своим?
Я подумал и ответил:
- Нет, не надо – это вызовет лишнее кровотечение.
Я попросил у него совета, ждать ли мне до вечера или идти сейчас в медпункт.
- А болит сильно?
- Чувствительно.
- Иди. Маткобылов пошел. Его ранило в плечо шальной пулей. Бери Сулейманова. Иванов пусть остается, а то, случай чего, что я буду делать с ними, а Семенова и Джамирзе, видишь, нет до сих пор. Сулейманов зайдет до подвод, и кушать достанет.
Мы простились. Я захватил винтовку, противогаз, и покинул окоп.
Бегу по полю, а вокруг меня разрываются мины, роем жужжат смертоносные пчелы, но мне теперь совершенно безразлично. Боль парализовала сердце, сковала мысли. Смерть не пугала. Она была желанной, лишь бы прекратилась эта боль, только сразу, без мучений. Но все же какая-то сила пригибает меня к земле. Я падаю, когда близко пролетает мина, (я научился определять по звуку далеко ли она) поднимаюсь, бегу, падаю, снова поднимаюсь и так до оврага. В овраге должен быть медпункт. Проходим до самого края по оврагу над ручьем. На пути валяются разбитые повозки, ранцы, плащ-палатки, брезенты, утоптанные в грязь. Все брошено, ничего не нужно. Два трупа лошадей. Воронки от мин и снарядов.
У встречного подносчика снарядов узнаем, где медпункт.
- Идите дальше, где стоят кухни, если не уехали, фельдшер там.
Находим кухни и фельдшера. У него нет бинтов, все израсходовал. Остался только один для себя. Да и трогать не следует, кровоточить больше будет. Посылает нас в медпункт. Я зачем-то рассказываю ему подробности, как меня ранило. Он меня не слушает. Я все же рассказываю. Но говорю я для себя, как Чеховский Иона. Замечаю, когда говоришь, как будто утихает боль.
Идем по указанной дороге, ищем село. На перекрестке заблудились. Одна дорога поворачивала круто влево в балку, другая вела по лужку в село, расположенное в двух километрах от перекрестка. Я решил, что это и есть то село, куда мне нужно. Вот и фельдшер говорил, близко, километра два. Прошли с километр. Кто-то сзади крикнул:
- Эй, раненый, куда тебя несет? Видишь, село обстреливают, прямо к немцам попадешь.
Заворачиваем в широкую балку. Еще пришлось пройти километров пять, пока достигли села. Вдоль балки стояла наша гаубичная батарея, подводы, лошади, бойцы, кухни. Красноармейцы копали окопы. По всей балке лежат лошадиные трупы со вздутыми животами. Поперек дороги – артиллерийская лошадь, ее живот напоминал огромный мяч, а сверху вылезла вздувшаяся пузырем большая синеватая кишка. А дальше, у большой скирды соломы лежали коровы, громаднейших размеров вол, овечка с развороченным боком, молодой бычок со страшно выпученными глазами, несколько коров. И всюду воронки, воронки.
Наконец показалась на склоне балки Кочубеевка. Захожу в указанный домик, (Сулейманов пошел разыскивать повозки). В первой комнате возле русской печки сидит старуха, рядом с ней беременная молодая женщина с ребенком на руках. У женщины бледное красивое лицо. За столом – медсестра и старик. В другой комнате против двери – стол с медикаментами в склянках, диван, скамейки, на деревянной широкой кровати спят две медсестры. Врач Наумов и молодой красивый высокий грузин – фельдшер делают перевязку раненому. В комнате жарко. Пахнет йодом, кровью, валерьянкой, нашатырным спиртом и еще чем-то острым, аптечным. Возле стула, на который я сел, большой таз с гразными бинтами и тряпками. Врач размотал окровавленные платки. Грязная, немытая дней шесть, рука измазана кровью, на пальцах она запеклась студенистыми темными сгустками. На разбухших толстых пальцах зияли раны. Меня обдало жаром. По всему телу и на лице выступил пот, по коже поползли щекочущие струйки. Перед глазами заколыхался и поплыл в черном тумане стол, раздвинулись стены, и я еще услышал далекий голос: - «Поддержите». Дальше я не помню ничего. Острый запах нашатырного спирта защекотал больно в носу, заставил меня открыть глаза и почувствовать действительный мир. Как только я очнулся глаза, первое, что я почувствовал – это боль и спазмы горла, потом все тело забилось в конвульсиях истерических рыданий. Не знаю, старался ли я удержаться или нет, но их нельзя было остановить. Помню: я крепко держал здоровой рукой за белый халат фельдшера, дававшего мне валерьянку, и шептал бессвязные слова:
- Дорогой, родимый, побудь со мной.
- Ничего, ничего, это пройдет, - успокаивал фельдшер.
Он заполнил на меня какую-то карточку, несколько раз переспрашивал мою фамилию. Я полежал еще несколько минут и заявил, что могу отправляться на сборный пункт. Велели подождать. Я встал и вышел в другую комнату. Предложили сесть. Старушка напоила водой. Сочувственно покивала головой, спросила, нет, подтвердила, что это больно. Расспрашивали, как ранило и я снова рассказывал с мельчайшими подробностями, как все это произошло. Зачем-то вспомнил, что я уже третий из семьи на фронте, вспомнил о своей бедной матери. Я не плакал, но неудержимые слезы текли из моих глаз и я их не стеснялся. Плакали обе женщины.
- Десь і синок мій воюе, чоловік її, - шептала, указывая глазами и движением лица на беременную невестку.
Плакала маленькая девочка, просила конфет. Я вытащил кусок сахара и дал женщине. Она отказывалась. Я настаивал. Она отбила кусочек, вручила девочке, а остальное мне вернула.
- Від матері. Не їм, дивлюся і то легше. – сказал я.
Мне дали еще валерьянки, тем временем собралось нас пять человек. Мы пошли до отправ пункта. На улице санитары предложили нам сесть в санитарные повозки. Мы сели. Не успели отъехать и ста метров, как повозки увязли в густой грязи. Маленькие горные лошади не привыкли к повозкам. Они прыгали, но не тянули. Резиновые шины на колесах повозки больше увязли в грязи, чем простые колеса. Я слез с повозки и остальным предложил, иначе лошади не повезут. И мы пошли пешком на другой край села. Азербайджанцы – санитары ругались, стегали задерганных лошадей, с трудом тянувших пустую повозку.
На сборном пункте дали укол от столбняка, заполнили карточки, поместили в хате на противоположной стороне улицы. В хате было несколько раненых. Под столом в ящике кричал, не переставая, маленький поросенок. Тут же рядом лежал на носилках тяжело раненый, длинный детина, занимавший много места в комнате. В углу раненый в челюсть хрипел, захлебываясь какой-то серой пенистой жидкостью. Лежали на кровати, сидели на ослоне и скамейках. Стоны и оханья наполняли комнату. Послышался шум мотора пролетавшего самолета. По звуку узнали – немецкий. Он совсем близко. Застрочил пулемет. Обстреливают санитарные повозки с тяжелоранеными. Их только привезли и еще не успели сгрузить.
- Если там не добили, так тут добьют сволочи, - сказал кто-то
Но все обошлось благополучно. С нетерпением ожидаем машин, чтобы скорее в госпиталь. У меня уже за кистью распухло и болит вся рука до локтя. Машин ожидали напрасно. Они пришли поздно и отказались везти, заявляя: дороги разбитые, грязь невылазная, ехать нельзя. Ночь темная, света зажечь нельзя. Нужно ждать утра.
Раненых прибавляется.
Хозяйка, убиравшая дотемна огород, носила к заваленному земляному погребу гарбузы, теперь кормила поросенка, сама поужинала с дочкой или невесткой. Поставила тесто. Нам предложила борща. Хлеба, заявила, нет, раздала последнюю буханку. Человекам шести досталось по тарелке густого вкусного украинского борща, другим дала по куску мяса.
К ночи в комнату прибыло столько раненых, что не только лежать хоть на земле, сидеть стало тесно. Сидели прямо на полу друг возле друга. Кто был легко ранен – уснул, только я не мог уснуть. Не то было холодно в комнате, не то колотила меня нервная дрожь. Я не мог согреться и силой удерживался, чтобы не застучать зубами, а в руке боль не унималась ни на минуту. Поскорее бы проходила ночь, как медленно тянется время. Выйти бы на улицу – нельзя. До двери не добраться, лежат и сидят раненые.
И стон… надрывающий, тяжелый стон.

2 – 10
В полночь нас подняли на ноги. Медсестра объявила, что до утра ждать нельзя, получен приказ: немедленно эвакуироваться в ближайшее село. Кто может двигаться сам, должен идти пешком, а тяжелобольных повезут на повозках. Ходячих, оказалось, пять, в том числе и я, никто из раненых не знал дороги. Начальник, врач, растерялся, суетиться, а толку никакого. Возчики санитары ругались, колотили своих лошадей, лошади не везли, грузли в густой, вязкой грязи чернозема.
Проводника не дали. Ходячие больные где-то растерялись, я решил идти за повозками один. На небе ни единой звездочки. Такие ночи бывают только у нас, на Украине. В осеннюю погоду, когда низкие тучи плотным пологом закрывают небо и темнота, ощутимая, густая, как смола, черным платком завязывает очи. Идешь наугад. Ни дороги, ни протоптанной стежки. Может быть, они и есть, но разве увидишь? Я только ощущаю под ногами лужи да густую вязкую грязь родного чернозема. Она налипает, наслаивается на ботинки громадными глыбами, их трудно поднять, но теперь не до этого. В голове только одна мысль: «Скорее отсюда выбраться». Я временно забыл о голоде, что позавчера съел кусок хлеба, а вчера только тарелку борща. Я не чувствую усталости или я ее просто не ощущаю. Инстинкт жизни невидимой силой толкал меня вперед.
Кочубеевка протянулась километра на два, но в темноте казалось еще большей. Выломал по дороге из забора палку на всякий случай от собак. Острый конец палки режет мне ладонь, зато легче идти, опираясь на нее. За селом начался густой лес, вставший по обе стороны дороги высокой темной стеной.
Стало светать. Голубой рассвет бледнел медленно. Уже видно тропинку. Из лесу стали выводить лошадей на водопой. Повозки с ранеными остановились. Сажусь отдохнуть. В ногах зуд. В желудке голодная музыка. Съел кусок сахара. Совсем рассвело. Лес отошел стройной стеной в стороны от дороги. У дороги плантации некопаной сахарной свеклы. По дороге ползет с грохотом трактор. Он тянет повозки с боеприпасами. Дорога – атласная лента смолистого чернозема. Наша земля. Недаром о ней говорят: черная, как ворон. Хочется взять в руки и мять ее, как мякиш хлеба, нашу родную плодородную землю. Промелькнули с шумом две грузовые, прошла группа бойцов, а вот и село. Справа из-за леса, выступающего клином, выехали конники. Подъезжают ближе. Наши – конный взвод разведки, нашего полка. Стригуновский подъезжает ко мне, спрашивает:
- Ранен? Сильно?
Я ответил
- Не знаешь комполка вернулся?
- А где он?
- Кто его знает. Вчера еще не стало и вот ищем, ищем, и найти не можем. Искать негде.
В селении встретили Эфендиева Шарифа. С ним несколько бойцов, по дороге повозки комендантского взвода. Они были последние дни в лесу, километров за 10 – 15 от фронта. Расспросы: как ранило, когда из части, что нового.
Вот и госпиталь. В большой пустой комнате сидит на скамейках несколько раненых. Трое здоровенных армян-санитаров скоблят пол шанцевыми лопатами, оживленно разговаривая на родном языке. Время от времени они громко смеялись. Скоро комната стала заполняться привезенными раненными. Две санитарки, одна молодая в новых кирзовых сапогах. Другая – лет под сорок, толстая, в ботинках и обмотках. Обе они были одеты в гимнастерки и брюки и повязаны марлевыми косынками. Санитарки умывали лица и руки раненым, которые сами не в состоянии этого сделать. Сразу стало как-то легче, когда освободился от грязи, налипшей на лицо и руки за десять дней.
Я разговорился с молодой санитаркой. Она мне рассказала, что пришли они вдвоем добровольно в армию ухаживать за ранеными. Простые деревенские женщины.
- Смотрим мы с тетей Машей, на вас, тяжело есть раненые напиться сами не могут. Решили мы с тетей проситься на фронт, на передовые позиции, раненых убирать будем.
Я ей сказал, что это очень тяжело, но решение одобрил. А сам, подумал: какие у нас хорошие люди.
Накормили нас вкусным мясным рисовым супом, напоили чаем.
Только теперь я почувствовал усталость и, как и другие лег на грязном полу, расстелив под себя шинель. Хотел просмотреть, принесенные газеты. Читал и ничего не понял. Глаза бегали по строчкам, а думал о другом. Отложил газету и погрузился в тяжелые думы. Хотелось уснуть и не мог.
Сестра с накрашенными губами принесла патефон. Пластинки ставила сестра по своему вкусу, это были цыганские и старинные русские романсы, украинские песенки и мелодии в исполнении Литвиненко-Вольгемут, Гайдай, Петрусенко. Как далеки эти песни от окружающей в данный момент действительности, этой грязи, боли, стонов и крови. Они напоминают о чем-то далеком, красочном, но несбыточном, как сон. Они воскрешают другую жизнь, полную радости, волнений, любви. Эти волшебные звуки среди стонов и крови. Я сомкнул веки, чтобы скрыть нахлынувшие на глаза слезы.
- Эй, курносый, чего зажмурился? Спать хочешь?
Я открываю глаза, чтобы узнать к кому обращены эти слова. Против меня стоит в белом халате медсестра, она смотрит на меня и улыбается.
- Вы ко мне, сестра?
- К тебе дорогой; чего, спрашиваю, закрыл глаза?
- Скучно и тяжело сестричка.
- Чего же ты скучаешь, земляк? – Она наклонилась надо мной и придавила нос. – Не надо, все пройдет.
- А откуда меня знаешь, что говоришь «земляк»?
- Я же тебя перевозила. Разве не помнишь?
- Нет.
- А я помню. Да у тебя всё в крови. Давай я перевяжу. Зайчик, принеси мне, пожалуйста, ваты и бинт.
- А тебя как зовут?
- Валя.
- Имя хорошее, дорогое мне имя, никогда не забуду, девушку когда-то любил по имени Валя. А фамилия как?
- Войнич.
- Как у писательницы. Читали «Овод» Войнича?
- Да, это моя тетка.
- Она полька была, а жила в Англии.
- Я сама полька. У меня и дядя есть писатель, Войнич. Ну ладно, я пойду, а то меня искать будут, я в операционном. Я еще к вам зайду пошухарить. Люблю посмеяться с ребятами.
И она ушла, оставив о себе теплое чувство.
В это время привезли новую партию раненых. На носилках внесли Сулейманова. Я поднялся и подошел к нему. Он меня сразу узнал и заговорил плачущим голосом:
- Ой, командир, шел, темно было. Мина ударила, ногу разбила. Никого нет близко, кричал, кричал, никого нет. До утра лежал. Крови много вышло. Ой, больно, командир.
…Днем начали эвакуировать. Подали машины. На первую сели легко больные, на две остальные – тяжелобольные. Не успели выехать со двора, как налетели бомбардировщики противника. Они пролетели низко, гудя захлебывающимися моторами. Машина, в которой я сидел, стояла под деревом, но все кто мог двигаться побежали прятаться в кусты, под деревья. Как стая птиц при появлении коршуна разлетаются в разные стороны, так больные, санитары, сестры и весь обслуживающий персонал разбежались по одиночке по кустам. Затрещали зенитные пулеметы, кто-то стрелял из автомата и винтовок. Но самолеты не бомбили, наверное, не заметили госпиталя. Взрывы раздались в другом конце села. Только сели в машину, появились снова три самолета, за ними еще шесть. Они два раза завернули над селом, описав большие круги, и улетели. Мы снова уселись, и машина пошла по гладкой шоссейной дороге. Поехали мы не до ближайшей ж. д. станции, находящейся в шесть километров от села, а за 50-60 верст, подальше от линии фронта, где менее опасно. По обе стороны дороги зияли большими ранами воронки от авиабомб, которые не попали в цель, а разорвались в стороне. Наша машина шла первая. Ее вел старший сержант. Мы не ехали, а летели. Шофер время от времени спрашивал:
- Быстрый ход машины не беспокоит?
Мы утверждали, что нет. Хотелось скорее уехать с этого места, чтобы больше не слышать разрывов бомб, захлебывающегося гудения моторов.
Со станции нас завернули в госпиталь. Погрузка будет только ночью. Мы проехали дальше и очутились возле клуба, теперь это временное пристанище раненых.
Тут нам дали по полстакана красного вина. Накормили вкусным украинским борщом, рисовой кашей, компотом. В пустом кинозале и на сцене настлана солома, где больные легли отдыхать. Две комсомолки, Надя и Маруся, помогали сестрам. Они разносили воду, угощали папиросами, читали газеты, безумолку говорили нежными голосами. Маруся спрашивала, какую поставить пластинку, кто какую любит музыку. Я смотрел на них и думал: сколько заботы, доброты и нежности в каждом слове.
Я не спал уже две ночи подряд. Болит голова, устал, утомился и не могу уснуть. Некоторые растянулись и уже храпят, а я не могу. Попросил папирос. Выкурил сразу четыре. Кашляю, чихаю, в глазах слезы, но все же курю, стараясь горьким дымом одурманить себя, заглушить боль, хоть немного уснуть и забыться. Но все напрасно. Я так и пролежал до ночи, переворачиваясь с боку на бок, не зная куда положить больную руку.
Ночью нас отправили на станцию, где нас уже стоял длинный эшелон. Тут были пассажирские и товарные вагоны приспособленные для легко раненых. Я попал в товарный. В нем помещалось 14 носилок. Посередине стояла печка-буржуйка.
Мы легли, каждый на свое место и я впервые за три дня уснул.

3 – 10
Утром, когда совсем рассвело, мы увидели в отодвинутую дверь, что стоим на той же станции, где погружались. Почему не воспользовались темнотой ночи и не увезли подальше от фронта, где меньше грозят бомбежки? Мы с опаской поглядываем: не появились ли фашистские стервятники. Но все обошлось благополучно.
Состав большой. Вагоны не все заполнены. Ожидали с фронта новых раненых. Выехали в десять часов. Густой серый туман плотной пеленой укрыл нас от коричневых коршунов. Поезд мчался с невероятной скоростью. Мы все дальше и дальше уезжали от опасности.
Подъезжаем к Харькову. Мы на товарной станции. Много стоит на путях вагонов. Над нами появились самолеты противника. Мы ожидаем: что сейчас град бомб обрушится на наши головы. Мой сосед говорит:
- Хоть бы скоріше звідси. Як же надоїло весь час над собою цей гуркіт. Весь час у напружени, весь час чекать: ось налетить і розбобмить.
- А у меня и винтовку разбило, – сказал другой, – осколок угодил прямо в приклад, только щепки полетели, а от пальцев и духа не осталось.
Ночью мы приехали в г. Артемовск.

4 – 10
Выгружались в полной темноте. Прямо в пакгаузы. Когда-то, это были громадные склады с хлебом, теперь зерно вывезли и здание приспособлено для приема раненых. Здание чистое. На выбеленных стенах плакаты и лозунги. В помещении тепло и светло.
Через час нас увезли на автобусах в госпиталь. Я попал в Наумовский, в здание с. х. школы им. Тимирязева, переоборудованное под госпиталь. Там нас выкупали. Купали женщины, домохозяйки. Они работают добровольно целые ночи, обмывая раненых, искалеченных бойцов. (Наши люди! Всюду советские люди). Забота, как о родных. Теперь стали все родные, свои. Глубокое волнующее чувство охватывает при этом. Любовью связаны все люди. Это война еще больше сплотила нас в великую силу. Разве не пойдешь для такого народа на любые испытания, на любые жертвы.
В нашей палате до 30 человек. Каждый по-своему герой. Они рассказывают потрясающие факты из своей жизни. Вот пограничник. У него полное нежно-девичье лицо, совсем еще молодой, а он из тех, кто первый принял удар. Был ранен. До 40 дней находился в окружении. Переодетый в гражданское платье, он прошел всю оккупированную территорию. Другой – туркмен, плоское скуластое лицо в оспе. В окружении он был 8 дней. Жил два дня у крестьянки в сарае, а в хате были немцы. Они заходили в сарай и ширяли штыками в солому, ища спрятанных красных. Его переодели, накормили, указали дорогу. А этот – заколол штыком четырех немцев. Да сколько их. У каждого история.
Узнал, что тех, у кого дом недалеко, отпускают в отпуск на несколько дней. А мне совсем близко, каких-нибудь 25-30 км. Раньше ходил автобус, не знаю как теперь. Я не был в Константиновке больше 2-х лет. Пойду к начальнику отделения, к начальнику госпиталя, к комиссару. А дома должен побывать, во что бы то ни стало.

5 – 10
Госпиталь. Больничная койка, белые простыни, пододеяльники, теплые одеяла, белоснежное белье и носки, коричневые мягкие халаты. Все новое, чистое, аккуратное. Сразу приходит мысль: заботятся, думают о нас, больных, изувеченных.
Приятно лежать на белой мягкой постели, не заметишь, как задремлешь и уснешь. Вкусная и сытная еда тоже способствует этому.
Меня назначили на эвакуацию. Отпросился, завтра еду в Константиновку.


6 – 10
Сегодня я еду домой. Волнуюсь, как школьник перед экзаменом. Не могу дождаться, когда закончится завтрак и начнут одевать. Все складывается так, чтобы задержать меня – утеряли мешок с вещами, вернее квитанцию, а номер я не помню. Мне дали сапоги, гимнастерку, брюки 3-й категории, на размер больше. Шинели нет. Ожидать пока продезинфицируют, а потом отправят в прачечную на чистку от грязи и крови? Это будет длинная история, сегодня не уедешь, а отпуск только до восьмого. Погода хорошая, теплая, солнечная. Поеду в одной гимнастерке, не замерзну.
Иду на горстанцию. Тут мне сообщают: теперь автобусы из Артемовска на Константиновку не ходят. Какой-то пассажир посоветовал пойти на Северодонецкий вокзал, остановить какую-нибудь машину и доехать до города. Шагаю на вокзал. Останавливаю одну машину – не по пути. Другая ехала в Константиновку. Взбираемся на машину я и тонкая высокая девушка – попутчица. Разговорились. Она сообщила, что Константиновка последние три дня подвергается сильной бомбардировке.
Машина едет по гладкому асфальтированному шоссе. Вдоль дороги по обе стороны молодые деревья встали стройной шеренгой, на определенных промежутках – скамейки. Мимо нас бесконечной вереницей едут комбайны и трактора – колхозное имущество с оккупированной территории. При выезде из Артемовска и въезде в Констинтиновку останавливала и проверяла военная охрана документы и пропуска – прифронтовая полоса.
Машина мчалась на большой скорости. Ее обдувало ветром. Я замерз и дрожал всем телом, как лихорадке. Старик рабочий ехавший на машине дал мне одну полу своего кожуха, стало немного теплее.
Вот и город. Мой город. Наша машина остановилась у ворот стекольного завода. Я удерживаю себя, чтобы не бежать на гору. Как хочется скорее увидеть родных, а потом телеграфировать в Сталино Васе! Вот и домик, сильнее забилось сердце. Открываю калитку – все так же во дворе, ничего не изменилось за два года, на встречу бросилась с лаем собачонка.
- Ой, дядя Гриша, – закричал Марфушин Женя и побежал в свой дом.
Я взял сероглазого Витю за ручку и целую. Его меньшая сестренка Люда, ей годика два с половиной, опустила низко голову, взглянула исподлобья и прижалась к двери. – Она меня не признает. Выскочила Зина – худенькая бледная девушка. Увидела мою перевязанную руку и заплакала. Я ее целую и успокаиваю. Выходит мама, с другого крыльца сбегают Марфуша, Вася. Целую всех по очереди и вхожу в дом. Мама и Марфуша плачут. Их успокаиваю, а у самого градом неудержимые слезы. Мне стыдно их и не могу удержать. Зина упала на кровать – рыдает. У Васи были товарищи по институту. Они посчитали себя лишними – ушли поспешно. Начались расспросы, соболезнования. Все это сопровождается слезами.
Тем временем Вася пошел сообщить о моем приезде папаше (он на работе), тете Гале, Паве, а мне шепнул, сообщить ли Вале. Я об этом не подумал и согласился, хотя не представлял какая это будет встреча. Два года мы не переписывались. Любовь моя к ней умерла, и осталось какое-то непонятное чувство не то сожаления, не то боли о несбывшемся счастье.
Первой пришла Груня. Она забежала на несколько минут, прямо с работы. Спросила, где ранило, на каком фронте, давно ли. Сообщила, что Гаврюша пошел рыть окопы, укреплять город.
- Ну, я побегу, Гришичка, мне на работу. Выздоравливай поскорее, – и ушла.
Потом пришла тетя, обронила по родственному слезу. Пришел папаша, как он изменился, постарел. Лицо осунулось, щеки поросли колючей рыжей бородой. Согнулся, но еще храбрится, не подает вида, что сильно страдает за сыновьями. Он старается шутить, придать всему спокойствие, что еще больше раздражало маму. Когда он целовался со мной, его глаза наполнились слезами. Пришла Маруся с корзиной – была на базаре. Лаврушино семейство переквартировало к папаше. Тут менее опасно. Меньше бомбит, далеко от заводов. Пришла Пава с Лилей и Женей. Сама Пава ничуть не изменилась. Лиля подросла, хорошенькая худенькая девочка с нежным личиком и серыми живыми глазами. Ей уже одиннадцать лет. Если бы я встретил Женю где-либо на улице, я бы его не узнал. Когда я уезжал, он был маленький мальчик, не больше Лили, полный, круглолицый с детским нежным голосом. Теперь стоял передо мной парень, ростом выше меня. Красивое лицо, на щеках девичий румянец, в плечах еще узковат, но костюм взрослого мужчины и сапоги делали его симметричным. Голос грубый, почти мужской и напоминает он молодого петушка, а ведь ему всего четырнадцать лет.