воспоминания

Кузьма принимал участие в Японской войне, был ранен, награжден Георгиевскими крестами. Умер в 1912, вслед за ним его жена, Вивдя (Евдокия)
Орина вышла замуж за Павла Глобенко. У них было трое детей. Орина умерла молодой, около 30 лет.
За кого вышла замуж Явдоха (Евдокия) - установить не удалось, в какое-то другое украинское село, как будто в Бобраву. О ее жизни нет никаких сведений.
Четвертый сын Михаила - Иван - участник Японской войны. У него на всю жизнь на ноге осталось незаживающая рана, от чего он сильно хромал, болезненно волочил за собой ногу. У него был единственный сын Федор, остальные дети умерли. Федор был высокого роста, крепкий, широкоплечий и статный мужик с (большой) русой шевелюрой. Федор был участником первой мировой и гражданской войны. Несколько лет он не сообщал о себе ничего, а возможно и писал, но в то время почта работала плохо, и писем дед Иван и баба Полька от сына не получали, считая его погибшим. И какая же была радость, когда он неожиданно в 1921 или 1922 г. вернулся домой живой и крепкий. Я был мальчишкой, но хорошо помню эту встречу. Это было летним днем. Его отец и мать работали в поле. А когда вернулись и бабка увидела сына, упала ему на руки и потеряла от счастья сознание. А он перед ней - высокий, статный, здоровый, красавец.
Федор по всем статьям был заметный жених. Многие девушки хотели выйти за него замуж, но особенно соседка - Дремова Мотря. Женился Федор на красавице Цифмановой Дусе.
Интересный случай. В день свадьбы, когда Федор с невестой возвращался от венца у самых ворот во двор, старая Дремыха, мать Мотри, перешла молодым дорогу перед самым входом в ворота, разлила ведро воды у раскрытых ворот, перетянула нитками, бросила под ноги молодым горсть горелых семян и жмут спутанных ниток. Это удивило и перепугало толпу людей, собравшихся посмотреть свадьбу. Кто - то шепотом, но так что все слышали, сказал:
- Не будет молодым счастья. Дремыха - ведьма.
Неизвестно, что было причиной, но вскоре Федор заболел скоротечной чахоткой, ослабел и не мог работать. Ему не верили даже отец и мать, считали, что он лениться и не хочет работать. Не верили, что он болен. Он умер в 1925 г. жена осталось вдовой с двумя детьми. Мальчик вскоре также умер, а Дуся с дочкой Раей ушла от стариков и уехала в Донбасс на шахты.
Баба Полька умерла в 1938 г., дед Иван - в 1941 г.

…Семья прапрадеда Михаила Терентьевича была патриархальной и считалась, как говорили, «исправной». Семья была большая, свой скот, большая пасека. Так продолжалось и после смерти, при Михаиле, а когда разделились сыновья Михаила - сразу все обеднели.

… По рассказам, мой дед Панас (Афанасий), был трудолюбивый, добрый и отзывчивый. Среди своих пользовался большим уважением. О нем говорили: «Он в жизни козявку не обидел».
Летом. 1890 г., когда закончились первые работы, Афанасий с двумя подручными рабочими со своей улицы - Чудком и Пестой - отправился работать в далекий хутор Степь, класть печки. После окончания работы, рассчитались с хозяином за выполненную работу и рано утром ушли домой. Дорогой возле какой-то речушки сделали привал, отдохнули, искупались, наловили раков, поели без хлеба и от чего-то у всех троих произошло расстройство желудка. Вернулись домой. В семье Крыхтиных об этом узнали остальные члены семьи. В то время в селе и в большом регионе свирепствовала эпидемия холеры. В каждом селе, в том числе и в Белой, находилась бригада медиков, проводившая борьбу с холерой. Сварливая невестка Вивдя, жена Кузьмы, сразу же сообщила о случившимся бригаде медиков, боясь, что Панас заболел холерой. Медики нагрянули в дом немедленно. Приказали всем выйти из хаты, Панаса уложили на деревянную лавку, а через пять минут здоровый, крепкий Панас уже был мертвым, залитый карболовой кислотой. Панаса похоронили, а его подручные, Чурок и Песта, быстро поправились, о них медикам не сообщали, они выздоровели и жили еще долго.
После смерти Панаса его жена не захотела жить в большой семье на положении батрачки, взяла свою дочку Варю и ушла, не получив ничего с хозяйства. Вскоре вышла замуж за бездетного вдовца в Белой, хотя сам жил и работал на сахарном заводе в гор. Тростянец.
Д. Гриша забыл написать, что первой умерла мама нашего дедушки Степана Афанасьевича, его отец Панас женился вторично на женщине, у которой была своя дочь Варя. А потом умер и отец. Мачеха после смерти мужа ушла, а сыновей мужа оставила у его родни. А так получается, что она отказалась от своих сыновей, а дочь взяла.

Дети Панаса - Степан и Петро, остались сиротками в большой крестьянской семье, всем чужие. Семья была недружной. Каждая невестка заботилась только о своем муже и детях. Хотя свекор Михаил и старался крепко держать в своих руках порядок в семье, но это плохо ему удавалось. Невестки хотели раздела. Трудно, очень трудно пришлось маленьким сироткам, много хлебнули горя - вечные пастухи и коноводы. Всегда раздетые и голодные.
Мой отец не любил вспоминать горькое детство. Вообще не любил говорить о своих трудностях и тяжелой доле - люди не помогут, а осудить осудят. Посчитают слабовольным и малодушным. Но как-то, когда у него было особо хорошее настроение и в соответствующей обстановке он рассказал нам скупо о своем сиротском детстве.
- Пока была жива бабушка, хоть изредка можно было почувствовать ласку ее добрых рук. Она как-то ухитрялась тайком пихнуть нам, мне и Петру, по кусочку хлеба между завтраком и обедом или между обедом и ужином, да и то тайком, чтобы не заметили вездесущие и всевидящие невестки, а кроме бабушки ни от кого доброго слова не услышишь. Ели в семье все вместе - взрослые и дети за одни столом в назначенное время из одной или двух больших деревянных мисок, довольствуясь тем, кто как успел зачерпнуть. Не успел, не наелся - на добавку не рассчитывай. Просить добавку не полагалось. За столом не разговаривали. Все усердно работали ложками и зубами. Еда считалась чем-то святым. За столом начинали, есть только после того, как дед Михайло ударит ложкой по миске и первый зачерпнет еду. Если кто-то из детей нарушит порядок и раньше деда полезет к миске, то мог получить ложкой по руке или по лбу. Порядок был строгий. Хуже всех доставалось кормящим матерям. За столом они должны накормить себя и малых детей, не оставаясь за столом и после обеда.
В промежутках между завтраком и обедом или обедом и ужином, никто не смел взять кусок хлеба. Такой строгий закон поддерживался в семье. Этот закон распространялся и на детей. Считали, что семья живет не бедно, но учитывался каждый кусок хлеба. Так жили. Особенно трудно приходилось детям-сиротам - Степану и Петру.
Папа вспоминает:
- Трудно жили, а особенно когда умерла наша бабушка, тогда нам, мне и Петру, совсем худо стало. Ни от кого ласкового слова, только подзатыльники, незаслуженные попреки да ругань. Бабушка, бывало, ухитрялась как-то пожалеть, приголубить, подбодрить. А от деда Михаила никогда доброго слова не слышал. Как-то раз так настращал, что век не забуду. Было мне не больше 8 лет. Я пас гусей, а табуны были большие и как-то пропало одного гуся. Дед сам считал, когда вечером пригонял табун гусей. Когда он недосчитался одного гусенка, он мне заявил, чтобы я нашел гуся, как хочешь, но гусь должен быть. Иначе гусей пригонишь, а сам куда хочешь иди и за стол не садись. Я всю ночь проплакал и за табуном смотрел хорошо, а как потерял - не могу понять. Да где искать? Весь день я плакал, и все думал, куда мне деваться из-за этого гуся? Вечером возвращаюсь я совсем больной, разболелась голова, плачу иду и спотыкаюсь за табуном гусей, а сам все думаю, - куда идти, нет гусенка. Мое состояние заметила соседка, когда загоняла своих гусей в свой двор и спросила, что со мной. Ее удивил мой вид. Я сказал, как грозил дед. Тогда она заявила, что еще вчера прибился к ее табуну чужой гусенок - и отдала его. Я обрадовался. А когда пригнал гусей домой, дед как всегда сам встречал и первым делом спросил: - нашел гуся? Я обрадовано сказал, что нашел. - Ну, смотри, а-то я вот плетку приготовил для тебя, проучить, как беречь добро.
И так было не раз.
Вкус горького хлеба я знаю с раннего детства, - говорил отец не раз.
А обувка и одяг? Своей одежды ни я, ни Петро не знали. Ходили в недоносках да опорках; старые пиджаки или куцыны дядек была наша одежда, да разбитые, сто раз починенные ёоботы. Да и то это зимой или в холодную пору. А весной, только снег с земли и до поздней осени, когда уже заморозки ложатся на траву белым инеем, ходили босиком. Бывало так - замерзают босые немытые ноги, что их совсем не чувствуешь, а въевшаяся грязь в трещинах пяток не грела.
Все лето до самого снега мы, дети, пасли в поле скотину или гусей. Дадут, бывало на целый день кусок хлеба, несколько вареных в мундирах картошек да головку лука, вот и вся еда. За день так набегаешься за скотиной, что заветренный в сумке хлеб кажется сладким, только всегда его было мало. Все время хотелось, есть, а попросить дать больше - не помогало. Только лишний раз обругают и выговор получишь:
«Прорвы, на вас не напасешься. И куда только все девается».
В то далеко время грамотность на селе не очень поощрялась. Был бы хлеб, а без грамоты можно прожить. Книжки читают только панычи. Но грамотными мужиками гордились.
По чьей-то инициативе Степана отдали в церковно-приходскую школу. Проучился он в ней неполных два года. Начал посещать школу после того, как заканчивали пасти в поле скот. И прекращал занятия весной с началом полевых работ. Но и это ему очень пригодилось в жизни. В семье Терешковых все мужчины умели расписываться, за исключением Петра.

Почти все сыновья Михаила были мастеровыми - каменщиками и печниками. Когда-то эта специальность была ходкая. Степан работал подручным у своих дядек, быстро овладел этим ремеслом и благодаря пытливости и природной смекалке, вскоре стал известным мастером в своей округе по кладке печей.
В 1902 - 03 гг. Степан с дядьями принимал участие в строительстве жел. дорожного вокзала и привокзальных каменных построек на станции Псел, которая находится в 10 км. от слободы Белая.

Они не родные, сестра сводная, дочь мачехи.
Варвара, сестра Степана и Петра, никогда не жила со своими братьями и мало поддерживала родственные связи с братьями. Она вышла замуж и у нее было четверо детей: три сына - Миша, Сеня, Коля и дочь Мария. Когда Мише было 11 лет, а Сене - 9, они умерли от дифтерита. Коля с 10 лет ушел из дома и вместе с беспризорниками ездил по стране. Несколько раз возвращался домой. Просьбы матери и бабушки не покидать их ни к чему не привели. Он заявлял, что дома ему тошно, скучно и ни за что
1) за Зинченко Алексей Васильевич
не останется в Белой. Последний раз, когда ему было 13 лет, он ушел и больше не вернулся. Это было в тридцатые годы 1930 - 31 гг. Где-то погиб.
Мария, 1917 г. рождения окончила педагогический институт и всю жизнь работала учительницей в школе в сл. Белой. Была замужем за Иваном Кузнецовым, тоже учитель. У Марии было двое детей: Тамара 1939 г. рождения и Владимир - 1941 г. рождения.
Тамара Кузнецова вышла замуж за Алексея Воронихина. Сама работает учительницей. У Воронихиных одна дочь Лилия - 1966 г. рождения. Живут в гор. Ясиноватой.
Владимир Кузнецов женился в 1962 г., у него два сына - Сергей и Николай. Вся семья живет в сл. Белой.

Когда Степану исполнилось 20 лет, он женился на Олейниковой Паше - Прасковья Ивановна - такой же сиротке, как и сам. Жена Степана вошла в семью 26 человеком.

… Родословная по маминой линии также мало известная. Знаю, что моя бабушка Мария Фоминична, мамина мама, была родом из купеческой семьи Усатовых. Ее отец, а мой прадед, был сельским купцом. У него была большая каменная лавка в красном ряду и лабаз в слободе Белой. Он торговал бакалеей, красным товаром, скупал и продавал оптом зерно. Еще до замужества дочери Марии, Фома Лукич погиб при неизвестных обстоятельствах - убит при поездке за товаром. После смерти отца вся торговля перешла в руки старшего сына Ивана Фомича, очень предприимчивого и делового купца. Младшие братья были у него в роли приказчиков, которым он ничего не доверял.

В 1913 г. Степан Афанасьевич расплатился с долгами и закончил строительство дома под железной крышей, что так же выделяло его в ряду старых хат, крытых соломой. В начале года семья переехала в свой дом.
За годы строительства своей хаты семья жила впроголодь. Мама, чтобы прокормить детей, свою мать и больного безногого брата, отказывала себе во всем. В 1910 г. умер в больнице брат ее, Тимофей. Приходилось одной ухаживать за хозяйством, хоть в хозяйстве была корова да поросенок, и куры, за детьми, своей матерью и калекой братом. Земельный надел пришлось сдавать исполу, но убирать хлеб: - косить, вязать снопы, а потом молотить свою половину приходилось самой маме. Ее муж Степан приезжал в отпуск не каждый год. Непосильная работа для Прасковьи не прошла даром.
Степан, хоть и поставил дом, все приобрел для хозяйства, но возвращаться к земле не захотел. Мама с детьми уехала на зиму в Константиновку, но жить там не смогла. У нее обнаружили туберкулез легких. В городе, где работал химический комбинат (был построен в 33-34 гг. при Советах) и часто ????, мама задыхалась Пришлось срочно возвращаться в село. Ее сестра, Анна Ивановна Ракитянская, приняла большое участие в лечении болезни мамы. Она помогла материально.

Дом построен. Мы с мамой всей семьей перешли от бабушки в свою хату, просторную и светлую, но по прежнему жили раздельно. Отец продолжал жить в г. Константиновка, а мы с мамой жили в слободе Белой. Мама зимой с меньшим ребенком ездила в нашему отцу в гости, а иногда приезжал к нам в гости, к своим детям, отец.

Стали жить в своем доме, но маме от этого не стало легче. Росла семья, в 1913 г. родился четвертый ребенок. Пришлось забрать к себе нашу бабушку, Марию Фоминичну. Бабушка совсем немощная и хилая. От нее никакая маме помощь и она целыми днями где-нибудь лежит на лежанке. Тихая, она казалась живой тенью. Худенькая, маленькая, но в широкой юбке и такой же широкой кофте темного цвета с белым маленьким горошком или белыми цветочками с повойником на голове.
Мама ухаживала за бабушкой, как за маленьким ребенком. Ей подавали есть в отдельной мисочке, она садилась отдельно от семьи. Она сама так хотела и вообще старалась быть незаметной, не причинять неудобства кому-либо в семье, никогда никому не жаловалась, даже скрывала свою боль. Только иногда сильно стонала во сне.

У мамы сильное недомогание и кашель. Что-нибудь сделает и садится немного отдохнуть. Она очень бледная, по лицу катится пот. Она вытирает лицо фартуком и снова принимается за дело. Регулярно пила лекарство из глиняных бутылочек «буйволья кровь». Так называлось лекарство или действительно кровь буйвола - не знали, их присылала тетя Галя из Константиновки. Мама очень верила и надеялась, что это лекарство ее исцелит, и вечерами, когда укладывались и засыпали по лавкам дети, сама заканчивала повседневную работу, подолгу стояла перед иконами и усердно молилась Богу об исцелении ее от болезни ради детей. Для самой жизни не было, не жизнь - каторга. Каждый день поднималась с зарей, шла убирать за коровами и поросенком, кормила нас и поила, таская воду коромыслом из далекого колодца, потом готовила завтрак и обед семье, провожала детей в школу, топила русскую печь и грубу с лежанкой, стирала и штопала. И так изо дня в день, а недоставало дня - урывала ночи. А летом еще больше работы и заботы прибавлялось, работы с огородом, с землей, с урожаем. И ждать помощи не от кого, дети еще малые, хотя и послушные. Но жалко их с малых лет изнурять работой.
Проходили дни за днями, проходили годы.

… В пожилом возрасте память воскрешает детство отдельными кадрами большой кинопленки. Время только тронет клавиши памяти - и сразу перед глазами замелькают яркие картинки детства: веселые и радостные, или грустные и пасмурные, но всегда дорогие, воскрешая давно промелькнувшие лица когда-то близких и любимых людей, уже умерших.

… Я не знаю, сколько мне тогда было: три или четыре года, может быть меньше, может быть больше. Я и мама едем в гости к папе, тетя Гале и дяде Василию Родионовичу. Мы долго едем в железнодорожном вагоне. В вагоне тепло, много незнакомых людей с мешками и такими как у нас корзинками. За окном бегут назад деревья, поля, крытые соломой хаты. Мне хочется смотреть в окно, а мама меня почему-то оттягивает. Потом, когда останавливался поезд, мы сошли из вагона. Мама сказала: вот и Константиновка. Нас встречал папа и тетя. Я не знал, что это мой папа и моя тетя Галя. Папа поцеловал меня, уколов колючими усами, а потом маму, а потом целовала нас тетя Галя. Тетя Галя дала мне в красивой бумажке конфету.
Поезд, после, как мы вышли из вагона на перрон, быстро прогудел и ушел, стуча колесами по рельсам. А мы пошли по песчаным стежкам к тете Гале. Папа жил в той же квартире, снимал угол с пансионатом, где тетя и дядя Ракитянские. У них была большая девочка - Груня.
В квартире, куда мы пришли, меня все удивило. Почему-то не было большой печки, на которой мы у себя спали. Вместо грубы стоит печка, называемая плитой, с железной лежанкой. В плиту забрасывают не солому и дрова, а какие-то черные камешки - уголь и он делается красным и слепит глаза. На железную лежанку никто не садится, а только ставят не горшки, а железные кастрюли и чугунки, из которых выбивается пар, а чайник даже стал подпрыгивать и его сняли тряпкой. Меня все это очень удивляло, что кастрюли стоят не в печке, не в жарких древесных углях, а на красной лежанке и в них что-то булькает.
Дома все было иначе. Зимой утром мама вносила куль соломы, вертела золотистые вихти, бросала их в красное горло русской печки, они ярко вспыхивали, горели и гасли, и каждая соломинка превращалась в тонкую черную паутинку, по которой быстро бегали как живые красные искры, а потом гасли. Вихоть сгорал, пламя гасло и на его месте оставалась маленькая кучка пепла с красным жаром в его глубине. В печке рядами стояли с варевом закопченные горшки или чугунки, которые в печку мама ставила рогачами. Возле печки в специальном углу стояли: кочерга, разных размеров рогачи с деревянными ручками, чаплийка для сковородок.
Мама готовила еду утром на весь день: на завтрак юшку (суп) или кулеш, на обед - борщ да кашу. По праздникам в чугунке томилась вкусная картошка с бараньим жиром или мясом, вкусный наваристый борщ или лапша, пшеничные коржи или толстые блины из гречневой муки.
В зимние дни, утром или вечером, когда замороженные окна окутывала ранняя темень, мама вносила куль ржаной соломы, бросала его на землю возле груба (печки), развязывала перевесю и солома рассыпалась по земляному полу. Комната наполняется прохладным морозным запахом поля и клуни. Солома холодная, золотистая и такая душистая, со вкусным запахом зимней прохлады. На отдельных соломинках засохли зеленые листочки полевого вьюнка или глазели голубые фонарики сухих васильков. Мы, дети, бросались в солому, кувыркались, разбрасывали солому, так что пыль летела. Но это не надолго. Мама берет веник, прекращает баловство, заметает комнату, незлобно ворчит на нас и начинает топить печку. Мы рассаживаемся возле топки рядом с мамой, а она берет охапки соломы и подает в прожорливую пасть печки. Солома горит ярким красно-золотистым пламенем, мы смотрим неотрывно на пламя огня, а оно танцует, переливается, постоянно изменясь. И чего только не увидишь в этом изменчивом пламени: то человечков, то зверюшек, то цветы, то домики или красные горы. Прыгают, танцуют, улетают и гаснут в светлом дыме сказочные видения. Смотришь до боли в глазах на эту веселую пляску огня и не можешь от нее оторваться, хоть уже и жарко лицу и рукам перед ярким пламенем в печке. Но вот весь куль соломы сгорел, мама мешает кочережкой погасающий пепел, закрывает дверцу печки, прикрывает задвижку в трубе дымохода, а мы, самые меньшие, залезаем на теплую лежанку к бабушке.
А у тети Гали все другое. Нет большой печки, а груба с железной лежанкой кажется каким-то чудом, все удивляет, железная лежанка раскраснелась и мне очень захотелось потрогать ее пальцем. Не успел я по-настоящему притронуться, как острая боль пронзила мое тело, на пальчике засияла жареная ранка. Чувствуя свою вину, я не закричал, а хотелось реветь во все горло от жгучей боли. Я крепко зажал палец в кулачке, прошмыгнул, никем незамеченный, из кухни в тетину спальню, залез на кровать, забрался под подушку, сжался в комочек и плакал от нестерпимой боли.
Вскоре мама и тетя заметили мое отсутствие, окликнули меня, но я не отозвался и еще больше зарылся в подушки. Меня отыскали, сразу заметили причину моих слез, охали и ахали и делали какие-то примочки, и лукаво улыбались. Но разве им понять мое любопытство? Я еще долго всхлипывал, но потом успокоился, выпячивая забинтованный палец.
Пришли на обед папа и дядя Василий. Они сразу заметили мои заплаканные глаза и забинтованный палец.
- А что это? - спросил папа.
- Горячую плиту потрогал, - спокойно ответила тетя.
- Ну и что?
Я молчу. А слезы предательски самые крупные горошинами катятся из глаз.
- Ну, ничего, сынок, палец заживет, только ты без спроса не трогай горячую плиту, без рук останешься. Больше не будешь трогать? - Взял меня на руки подул на палец и мне сразу стало легче.
-Не, - говорю я и качаю головой.
- Вот и хорошо. Сразу договорились.
- Это только начало, - говорит дядя Василий - не то предостерегая, не то
одобряя мой поступок: - Впереди еще не раз обожжешься, так что привыкай смалу.
И смотрит смеющимися глазами. А потом говорит:
- Аже?
В слободе Белой это слово употребляют вместо «да».
У тети Гали мне понравилась маленькая желтая скамеечка, сбитая с трех досок. Ее ставили на стул, когда меня сажали за общий стол. Сидя на скамеечке я доставал до тарелки. Она мне так нравилась, что я почти с ней не расставался. Груня любила дразнить меня, шутя пыталась отобрать у меня скамеечку, но я крепко ее держал и постоянно заявлял, что это моя. Дядя Вася заявил, что он подарит ее мне, когда я буду уезжать домой. Однако случилось непредвиденное: уезжая, ее забыли, и вспомнил я о ней уже на Дмитровской площадке, - железнодорожной остановке, где мы должны были садиться в поезд. Я спохватился и заревел, что нет скамеечки. Дядя Вася посмотрел на часы, сказал, что успеет и быстро удалился, а через какое-то время появился со скамеечкой Я за нее крепко уцепился, боясь чтобы у меня не забрали эту драгоценность, а все остальные от души смеялись.
Когда завидели вдали поезд, все расцеловались. Папа долго целовал меня и колол своими усами, а я его немного боялся. Я так мало его видел. Мама плакала. Ее успокаивали папа и тетя. Но вот перед платформой остановился поезд, мы поспешно сели - я и мама, в общий вагон и поезд тронулся. Нам махали за окном руками, а потом скрылись.
Я больше всего радовался скамеечке. Расставание с папой и другими меня не волновало. Мама отыскала нам место в заполненном людьми вагоне, мы как-то пристроились на сидении и поехали к себе домой в сл. Белую.

… Я, наверное, был уже достаточно большой, потому что когда бабушка куда-нибудь ходила, а она это делала только в летнее время, то брала меня с собой. Я был ее постоянным спутником. В то время я был в семье самым меньшим, самым тихим и спокойным, никогда не причинявшим бабушке ни физической, ни душевной боли.
Каждое утро бабушка промывала теплой водой кровоточащую рану в специальной мисочке, чем-то смазывала болячку и меняла повязку. Ей, наверное, было очень больно, но она не издавала ни единого стона. Я с детским любопытством и состраданием детской души спокойно смотрел на эту процедуру, а Ваня, Марфуша и Лавруша старались уйти на это время или отворачивались в сторону, делая вид, что чем-то заняты, хотя это было не всегда возможно, так как в зимнее время мы всей семьей жили в одной комнате, ради экономии топлива. Бабушку смущало, но она об этом никогда не говорила и отвращения к ней явно никто не проявлял.

… Во время войны 1914 -18 гг. в бабушкиной хате жила семья беженцев с Западной Украины: молодые муж и жена, и мальчик моего возраста или немного старше. Его называли Гарийон. По одежде он не был похож на моих сверстников и говорил не совсем понятно. Всегда чистенький, в расшитом овчинном тулупчике, в вышитой рубашке и ярких сапожках. И родители Гарийона не похожи по одежде и разговору на белянских людей. Отец Гарийона, светловолосый, постоянно с улыбкой, работал столяром. Как они и чем жили - никто не интересовался. С наступлением революции постояльцы уехали и бабушкина хата опустела. Двор покрылся высокой травой, а во дворе буйно рос большой куст шиповника. Какой же он был красивый, когда зацветал.

Запомнилось, когда бабушка со мной приходила в свою опустевшую хату, открывала дверь, мы входили, бабушка останавливалась на пороге, долго стояла на одном месте, опершись на палку, озиралась вокруг и тихо плакала. Ее хата: комната и кухня без сеней, дверь из кухни в комнату раскрыта и через нее виден стол и ослоны (скамейки) и больше ничего. На столе, на ослонах и на подоконниках слой пыли. Запустение и запах нежилого жилья. Бабушка плачет беззвучно, вытирая слёзы зажатым в кулаке белым платочком. Мне не понятно, почему бабушка плачет, ее никто не обидел, а она плачет. Я стою молча возле нее, держусь за подол ее юбки, смотрю и недоумеваю, а потом спрашиваю:
- Бабушка, ты чего плачешь?
Она вытирает глаза, а потом отвечает:
- Нет, я не плачу. Это я так. Ты еще маленький, не поймешь. Нет, я не плачу. Ну ладно, посмотрели, пойдем теперь домой. Пойдем. Только ты об этом никому не говори, даже маме.
За бабушкиным двором, как у во всех соседей, вишневый садок. Когда поспевают вишни, мы, дети, всей гурьбой ходим в бабушкин садик обирать их.

Рядом с бабушкиным двором был двор самого старшего бабушкиного сына - Олейникова Ивана Ивановича. В саду дяди Ивана росли редкие в наших местах абрикосы, выращенные из косточек, привезенных с Украины дядей Тимофеем, крыжовник и смородина. Запомнилось, как в один наш приход с бабушкой, нас угощала тетя Саша еще зеленоватыми и горьковатыми абрикосами. Это была редкость, и не только для меня.
У дяди Ивана было четверо детей: Ульяна, Тихон, Нюнька и Ксения. Они почти все были уже взрослыми и почему-то не любили бабушку. Когда приходила бабушка, они прятались.
Иногда бабушка и я заходили в хату дяди Ивана. Дядя Иван был среднего роста, небольшая круглая темная с проседью борода и густые темные волосы, остриженные под горшок, схваченные тоненьким ремешком.
Дядя Иван - крестьянин. Имел лошадь и корову, но жили бедно: любил выпить. Считался сапожником, но новых сапог никогда не шил; только ремонтировал старую обувь, да подшивал валенки. Заработанные копейки сразу же пропивал. Он умер в 1919 г. Вскоре за ним от истощения, голода, постоянного недоедания умерла от чахотки школьница Ксения. Учителя говорили, что у нее были феноменальные способности, особенно по математике, считала и умножала большие числа в уме.
После смерти дядя Ивана бедность совсем раздавила его семью. Тихон, еще совсем молодой, кроме крестьянской работы не знал никакого ремесла. От голода, от нищеты, от безысходности Тихон буянил, смертельным боем избивал мать и сестер. Они жили в постоянном страхе, боясь, что он их искалечит или убьет. Часто среди ночи они запуганные, плачущие, прибегали к нам и сидели до утра. Жена Тихона, не раз избитая мужем, чтобы отвести от себя удары, науськивала мужа на свекровь и его сестер. В начале 1920 г. тетя Саша умерла.

… 1917 -19
Разруха.
Гражданская война.
Первая империалистическая, а потом гражданская война щедро разбросали по дорогам войны стреляные гильзы и боевые патроны на радость и беду мальчишек. Патроны - тайна и богатство каждого. Сельские дети не знали в то время игрушек. Играли в Сочку, Пастуха, Цурки - а для этого делали сами палки, пастух и цурку, а гильзы, тем более заряженные патроны, самые нужные, самые драгоценные, ничем незаменимые - трофей любого сельского мальчишки. И кто их имеет - хранит в тайне, иначе узнает мать, отберет, подзатыльников даст, а патроны выбросит в колодец, и только в колодец, оттуда «собачьи души» не достанут.
Весеннее утро. Мама в хате в чулане готовит завтрак и еду на весь день. Лавруша в поле пасет корову. Марфуша с раннего утра ушла в поле на первую прополку картошки. Я (не знаю сколько тогда мне было: три
или пять лет) ни на шаг не отступаю от Вани. Куда он, я за ним. Он хочет, но не может от меня отвязаться. Он мне приказал постоять под навесом у дрывотни (широкий дубовый чурбан, на котором рубят дрова), а сам метнулся в коморю и принес молоток и зубило. Мне приказал:
- Отойди немного от дрывотни и смотри внимательно, сейчас бахну.
Я еще не видел, чтобы так близко передо мной бахали, потому с большим нетерпением ждал, когда это произойдет.
Ваня вставил в щель патрон пулей вниз, слегка стукнул молотком, наставил кончик зубила на пистон патрона и стукнул по зубилу молотком и вдруг - оглушительный взрыв, вспышка пламени и мелкие осколки острыми иголками вонзились мне в руки. Я закричал, как только мог. Ваня бросил все и стремглав выскочил через ворота на огород и скрылся.
На выстрел из дома выбежала мама. Она сразу догадалась, что это проделки Ваньки. Такие случаи в нашей слободе уже были. Были убитые и раненые, но это не останавливало любопытства мальчишек.
Мама подбежала ко мне, когда под навесом еще не рассеялся удушающий пороховой дым и сразу заметила кровь на моих пальцах и капли крови на дрывотне. Я кричал, что было сил.
- Ой, Боже мой, - запричитала мама: - Да це ж Ванька! - и сама ж ответила: - А хто ж? Ах, нечистая сила. Я ж тебе задам. Дэ ты?
И она закричала:
- Ванька - а!
А Ваньки и след простыл.
Мама схватила меня на руки, бегом вскочила в хату, осмотрела лицо, руки, вытерла капли крови, а я судорожно трепал ручонками и кричал не переставая. Мама снова меня схватила на руки и побежала в больницу.
Больница от нашего дома далеко. Мама задыхалась, часто останавливалась, спускала меня на землю, хваталась за грудь и ловила открытым ртом воздух. Немного передохнув, она снова меня брала на руки, снова пыталась бежать, но быстро уставала, замедляла шаг и шла уже тихо.
К врачу нас пропустили вне очереди, хотя стояло много людей на прием.
На все село и волость была одна больница и в этом же здании поликлиника с единственным врачом - специалистом по всем болезням: и терапевт и хирург. Врач знал почти всех своих больных наперечет, хорошо знал и нашу семью.
Мама сбивчиво рассказывала о случившемся.
Врач спокойно, не спеша, осмотрел меня и так же спокойно сказал:
- Я уже знаю. Ваш старший уже был у меня. Я ему вытащил пулю из руки. Вам повезло, отделались легко. Кость не повреждена. Благо, что в руку, а не в голову. Да и у этого вояки пока вижу один маленький осколочек. Да. Забинтуй ему руки, - сказал он фельдшерице.
От слов врача мама перепугалась еще больше. Теперь уже не за меня, за Ваньку. И спросила у врача:
- Иван Ефимович, а рука у Вани будет целая?
- У кого?
- У старшенького.
- Я ему сказал - ходить на перевязку, каждый день. Повязку самим не снимать. Пусть полежит. Он потерял много крови. Молодец, что сразу прибежал в больницу, могло быть хуже. При перевязке вел себя героем.
Мне смазали пальцы на правой руке йодом, от чего я заорал еще сильнее, завязали белым бинтом и мы с мамой вернулись домой.
Ваня уже был дома, он лежал на диванчике лицо было бледное, глаза перепуганные. Левая рука выше локтя перебинтована.
Мама поставила меня на земляной пол, всплеснула руками и со слезами в голосе запричитала над Ваней:
- Слава Богу, живой!
Не села, а как бы упала на скамейку, затряслась в рыданиях, содрогаясь всем телом, выплакалась и умоляющим голосом начала упрашивать:
- Я тебя просила, умоляла, не бери этих проклятых патронов. Так же можно остаться не только без руки, без головы можно остаться, - склонилась на грудь своему первенцу, обнимала и плакала.
У Вани у самого глаза были полные слез. От боли в руке, от причитаний и слез мамы, от ее непомерного горя сам заплакал навзрыд.
Он был тоже еще ребенок, ему было четырнадцать лет.
Они плакали вместе, а я молчал.


… Дни сменяются днями, недели - неделями, одна беда сменяет другую и это все называется жизнь. А в детстве все ярче и быстрее… У Вани давно зажила рана на руке и он об этом забыл или старается забыть, но не вспоминает. У меня тоже не осталось следа от разрыва патрона. Одно баловство сменяет другое, деятельные руки чешутся.
… В зимний праздник Крещения с речки принесли бутылку «святой воды» и забыли ее в холодном коридоре. Вспомнили о ней, когда она замерзла. Внесли ее в комнату, стали размораживать и от бутылки отвалилось донышко. Сообразительный Ваня схватил эту бутылку - пригодится. В зимние морозы и в пургу воробьи куда-то прячутся. Но куда же им прятаться, если не под крыши сараев? Если подставить пустую без дна бутылку, то воробьи обязательно полетят в бутылку и тут их бери.
Задумано, сделано. Не откладывая в дальний угол, Ваня схватил бутылку и выскочил из хаты. Я за ним, как же я мог пропустить такой момент.
Застрешек крыши сараев соседа деда Черепка в наш двор спускался низко. Ваня свободно доставал до строхи и толкал под стреху разбитым дном бутылку. Я тут же заглядывал снизу и наблюдал, как воробьи будут залетать в бутылку. В это время дед Черепок чистил сараи от навоза, подумал, что это голодная наша корова дергает солому с его крыши и ударил лопатой в том месте, где шуршала солома, чтобы отогнать корову, и выругался:
- Ах, шоб ты подохла!
Дед стукнул с силой по бутылке, она раскололась на части и острые осколки полетели мне в лицо. Острый осколок глубоко врезался мне в щеку. Кровь залила мне лицо. Я заорал во все горло.
Ваньку мама пошлепала по спине рукой, мне обмыла с лица кровь, чем-то заклеила рану и выругала, что один дурак делает «кать зна що», а другой ему помогает. Мама обрадовалась, что осколок попал в щеку, а не в глаз.
Ранка через какое-то время зажила, а шрам на лице под правым глазом остался на всю жизнь.

… Константиновка.

Известие о свержении самодержавия в Константиновку пришло 2 марта 1917 г. По улицам прошли демонстрации и митинги. 17 - 18 марта состоялись выборы в Советы рабочих депутатов. Борясь за влияние в массах, большевики в июне 1917 г. порвали с меньшевиками и создали самостоятельную организацию во главе с рабочим бутылочного завода А. Ф. Якусевич, Я. Г. Коваленко, Ф. А. Игнатовым и др. В октябре 1917 г. большевистские ячейки действовали на всех заводах и поддерживали связь с окрестными селами.
Пролетарская Константиновка приветствовала победу Октябрьскую революцию, с оружием в руках отстаивала ее завоевания.
В период борьбы против контрреволюции большевики создали ревком, который возглавлял А. Ф. Якусевич, красногвардейские отряды и стрелковые роты под командованием А. С. Реутова, П. Иванова и др.
В ноябре 1918 г. австро-венгерские войска были изгнаны, но в декабре в Константиновку вторглись красновцы, 31 декабря они согнали рабочих бутылочного завода на площадь, выстроили в одну шеренгу и потребовали выдать большевиков и партизан. Рабочие молчали. Тогда каратели стали выводить рабочих из шеренги каждого десятого и тут же у заводской стены расстреливали. Расстреляли 13 человек. В этой шеренге был и мой отец. В десятке он оказался восьмым. Тетя Галя после рассказывала:
- Прибежал Степка домой, а на нем лица нет. Упал на диван и ни слова, ни полслова. Так и пролежал целые сутки не поднимаясь. Уже Василий Родионович все о нем рассказал. Василий Родионович в шеренге не стоял, он был меньшевик, мастер. (Он работал на стекольном, и жили они на стекольной колонии).
Многие заводы к этому времени в Константиновке уже остановились в основном из-за отсутствия сырья, росла безработица. Голод и нищета цепко схватила за горло рабочий класс. Рабочие покидали город. После закрытия стекольного завода отец еще устроился на бутылочном заводе. После расстрела рабочих он вернулся в Белую.
Приехал папа в слободу Белую как-то неожиданно, без денег, голодный, заросший. Но и такой он нас обрадовал.
… Отец начал заниматься сельским хозяйством. У нас была корова, наша спасительница и кормилица. Но, чтобы пахать землю нужна лошадь. Продали какие-то вещи: пальто, сапоги, плащи отца и мамы и купили лошадь, телегу, сбрую, плуг. Мама со слезами расставалась со швейной машинкой.

С хозяйством у отца не ладилось. Побочной работы не находилось. Он не мог найти работу для своих золотых рук. Когда приобрели лошадь, отец повеселел, но не надолго. Вскоре пала корова, теленок и поросенок. Снова горе. В такое время с большой семьей в селе без коровы - трагедия. Корова - кормилица. На молоко вся надежда, тем более что туго с хлебом.
Со слезами мама открывает сундук, вытаскивает одежду и платья, что еще оставались в сундуке, - продали и купили корову.
Надо же как-то жить.
Но радость была непродолжительной. Чуть больше года.
Было лето. Как обычно, рано утром, мама, взяв подойник, пошла доить корову и сразу же вернулась. В сарае корова была мертвая. Мама кричала в исступлении, плакала до истерики. Мы, дети, глядя на маму, тоже плакали, то ли жалея корову, то ли маму, ее слезы, ее состояние.
В тот же день еще беда. Вечером со стада вернулся теленок, годовалая телушка. Войдя во двор, теленок вдруг что-то закружился на одном месте по средине двора, гоняясь за оттопыренным хвостом. Его невидящие глаза пучило из орбит, вздувались и раздувались бока. Мы бросили ужин, выскочили из хаты, в ужасе закричали - это было страшное зрелище. На наших глазах погибала наша надежда. Мы видим все это и не в силах что-либо сделать.
Мама, всплеснув руками, громко зарыдала, приговаривая чужим голосом:
- Сейчас сдохне! Ой, Боже ж мий! За что такая кара. Чем я тебя, Боже, прогневила, сил моих больше нет.
Теленок, будто испугавшись неистового крика мамы, упал, вытянул ноги и испустил предсмертный стон. А его широко раскрытые глаза будто спрашивали: «за что?»
После этого в хате было как после покойника. Все молчали, как будто чего-то ждали, какого-то чуда. Но чуда не было. Мама заболела и свалилась с ног. Отец молчаливый, бледный как полотно, с крепко сжатыми зубами, после того, как проводили знахаря - ветеринара и убрали теленка, несколько раз то входил, выходил из хаты, будто что-то искал. Мы, дети, с испугом молча следили за ним и чего-то боялись. Боялись, что, произойдет еще более страшное.
Мама не поднималась. Она ничего не говорила и казалось, не двигалась. Никто не ужинал, к еде не притрагивались. О ней забыли. С наступлением темноты каждый заснул, где сидел. Все боялись подать голос.
К утру немного успокоились. Раньше всех поднялась мама. Мама была бледная, сразу как-то постаревшая и похудевшая. Она первая нарушила молчание. Ни к кому не обращаясь, она спросила как будто у самой себя, но громко, чтобы все слышали:
- Что ж будем делать? Как будем жить? Что есть? Продавать уже нечего, а без коровы, без молока мы все подохнем. - Казалось, что мама не спала всю ночь, думала и ничего не могла придумать.
После некоторого молчания отец сказал:
- Придется продавать последнее.
В его голосе было мучительное спокойствие. Он, видимо, очень старался быть спокойным, все силы душевные напрягал, чтобы не сорваться. Он должен, он глава семьи.
- Уже нечего продавать.
- Выскребай последнее.
Мама открыла сундук и остановилась в оцепенении, а потом глухим голосом промолвила:
- Совсем пустой, - а сама медленно вынимала непритронный запас, о котором сама хотела на определенное время забыть - Дочка подрастает, скоро девкой станет, а что она оденет. Ей берегла последние свои …
- Нужно выжить, - сказал отец. - Если будем живы - наживем, а подохнем - никому ничего не потребуется.
Снова искали, что могли еще продать, чтобы наскрести громадную сумму денег на приобретение коровы. Наскребли. Мать вытащила даже белье, которое хранила дочке. Корову купили. Купили дойную. На корову теперь смотрели, как на спасение. Семья сидела без хлеба. Кормились только картошкой. Мама картошки уже не чистила, варила в мундирах.
Наши ожидания, наши надежды купленная корова оправдала.
Через нашу слободу война проходила волнами. Одни приходили, другие уходили. Красные прогнали белых, белые гнали красных. Были немцы. Они тоже ушли или их выгнали. Селяне в этом разбирались мало. Одна власть сменялась другой, а порядка не было. Все обирали крестьян, брали натурой требовали, угрожали. Брали и ничего не давали в обмен. Приходили красные - трясли бывших купцов, вытряхивая у них золото. Приходили белые - расстреливали большевиков и активистов советов. Рикошетом попадало учителям и бедноте, кто тянулся за землей. Но больше боев в слободе не было. Война шла как бы стороной.
А однажды…
Это было рано утром. Мама услышала первая. Ее разбудили где-то рядом с нашей хатой разрывы гранат и выстрелы. Она прислушалась. Разрывы перестали. Она схватила из люльки самого маленького Васю, впопыхах завернула в одеяльце и неистово закричала, задыхаясь от крика:
- Подымайтесь, подымайтесь скорее! Стреляют! Ой, скорее! Прямо за хатой стреляют! Степка! Диты! Хватайте одежду и в погреб к деду Ивану! Скорише! Скорише! Степка, бери меньших!
Маму не узнать. Всегда тихая, спокойная, даже самое большое горе перенесла с тихой покорностью. А теперь она кричала и суетилась. Мы сразу все проснулись, повскакивали как ошпаренные, шарахались в потемках, натыкались друг на друга, что-то говорили, искали свою одежду, вдруг почему-то запропастившуюся. А мама нас торопила.
- Ой, скорише, скорише, стреляют, - повторяла и выталкивала нас из комнаты за дверь - к деду в погреб.
- Степка, да веди ж детей!
Старшие дети что-то натягивали на себя, торопились, а одежда не давалась, как всегда в таких случаях, что-то тащим за собой из одежды и уже бежим к погребу. Вскочили. А там уже сидит дед Иван, баба Полька и их квартирантка, Софья Андреевна. Софья Андреевна квартировала у деда вместе с мужем. Говорили, что он большевик, но точно никто не знал. В погребе его не было.
Отец зашел в погреб последним. И остановившись на каменных ступеньках заглядывал в щели двери, пытаясь что-то увидеть. Мама просила его спуститься ниже, но он не обращал никакого внимания на ее слова. Когда где-то совсем близко от погреба слышались разрывы отец с достоинством знатока сообщал:
- Шрапнель. Снаряд…
При каждом разрыве снаряда женщины поспешно крестились, шептали слова молитвы и ахали, только Софья Андреевна крестилась и шевелила губами.
В погребе сыро. Пахло картошкой, кислой капустой и чем-то другим, сырым и неприятным. Но сейчас мы этого не замечали. Кутались в свою ветхую одежонку и прижимались к маме, от чего становилось теплее, а мама, как и другие женщины, шептала слова молитвы:
- Пресвятая Богородица, спаси и помилуй нас. Не дай погибнуть детским душам. Пресвятая Богородица…
Когда немного затихла перестрелка и гром разрывов удалился куда-то в сторону, было уже около полудня. Мы уже изрядно проголодались, но молчали, только Вася настойчиво просил у мамы есть. Софья Андреевна достала из сумочки хлеб, разломала на кусочки и дала нам. Женщин удивил не сам поступок, а ее предусмотрительность, будто она всегда держала наготове сумку с хлебом.
Отец вдруг решил попоить лошадь. Для этого нужно было вывести ее со двора и пройти вдоль улицы до колодца не менее 50 метров. Мама упрашивала его не делать этого, хваталась за рукав его пиджака, но отец ее не слушал.
- Степка, убьют. Пули не разбираются. Не выходи.
- А, что ты понимаешь, разве ж они не увидят, что я не солдат.
Падала голос Софья Андреевна.
- Степан Афанасьевич, не советую. Ничего не случится с лошадью. Мы терпим и лошадь потерпит. Такой случай. Поберегите себя, у вас дети.
Отец сделал вид, что не слышит уговоров, спокойно вышел из погреба и пошел за лошадью.
Мама шептала и плакала:
- Боже, спаси его. Пресвятая Богородица, заступись, пожалей моих детей. Боже, сохрани и помилуй его.
Мы, дети, еще больше притихли, затаили дыхание. Затихли и все остальные, в ожидании чего-то страшного. Только дед Иван кряхтел и громче сопел, да повторял сам про себя:
- Дурак, ну и дурак…
Это он об отце.
Через какое-то время, а нам показалось оно вечностью, в погреб вернулся отец. Он не вошел, а ввалился, бледный, перепуганный. Он непрерывно щупал правую щеку и ухо.
Мама вскрикнула.
- Шо з тобою?
- Ничего, живой. Проклятая пуля, прямо мимо уха зикнула, а может и задела немного, что-то горит. Еще б немного и хана. Да нет. Крови нет. Значит ничего. Уже попоил коня и не успел отойти от колодца, как зацикнули пули. Я бегом.
Отец, видимо, изрядно перепугался, иначе не был бы такой откровенный.
- Тебе ж дураку говорили, так ты умнее всех, - сказал безразлично дед Иван.
- Даже коня не привязал, только во двор упустил и ворота прикрыл на засов. Как бы солдаты не увели.
- А-то они не отвяжут, если захотят. И спрашивать не станут.
- И слова не скажешь.
Теперь храбрость отца пропала, он сидел облокотившись на доски закрома с картошкой. Желание выглядывать в щели двери у отца прошло.
А в это время снова усилилась перестрелка. Совсем рядом с нашим погребом. Кто-то сказал:
- Такое началось, прямо под ногами.
- Стреляют с винтовок и пулеметов.
- С пушек стреляют. Слышите, бабахают?
Все мы хорошо слышали разрывы снарядов и посвист пуль где-то совсем рядом. После каждого разрыва снаряда женщины чаще крестились да усерднее шептали молитвы.

И вдруг из Константиновки приехал Ваня. Он привез полтора пуда муки - крупчатки, немного соли и сала. Радости не было предела. Это было на какое-то время спасением. Дар Божий, наше спасение.
Ваня приехал вечером. Мы не могли ждать завтрашнего утра. Марфуша сразу же замесила на воде тесто и стала варить украинские галушки. Васе было уже 3 годика. Он щипал тесто и ел. Я ждал галушек как спасенья. Меня тошнило, я рвал, меня выворачивало всего. Я отравился зелеными семенами картошки, что растет на картофельной ботве. Мне сказали соседские дети, что это утоляет голод.
Привезенного Ваней хватило ненадолго. Он снова уезжал, для этого нужны были деньги, а их не было. Поездки на положении мешочника были опасны и тянулись долго.

В селе голодали многие, но не все. Значительная часть крестьян голодовки не ощущали. В то время расслоение крестьянской общины ощущалось весьма заметно. Зажиточные крестьянские хозяйства, а они были в каждом селе, имели многолетние запасы хлеба и в засушливый год голода не испытывали. Они даже наживались на этом, тайно продавая втридорога хлеб или ссуживая доверенным лицам под троекратную отдачу, или те шли в кабалу на отработку. Некоторые тайно закладывали свои наделы земли. Отец не пользовался доверием у богатых крестьян. Его уже не считали за своего, за крестьянина - он горожанин, пролетарий. Он числился в середняках.
Помню, наш сосед, Архип Скапа, весьма зажиточный, и об этом все знали, постоянно плакался, что уже последнее съедено и скоро придется пухнуть, как некоторым, что давно уже ест желудевый хлеб, и соседи видят, что он возит из леса возами желуди. Правда, он держал свиней и делал вид, что соседи об этом не знают. Скапа очень расхваливал желудевый хлеб.
Отец, наверное, в это время поверил. С кем-то договорился, у кого была лошадь, взял с собой Лаврушу и меня, поехали в лес, собрали несколько мешков желудей, отцу удалось быстро их размолоть и доставить домой.
Мне этого не забыть. Мы сидели за столом в ожидании завтрака из желудевого хлеба. Вот мама достает из печи лепешки. Мы смотрим и ждем. Скорей бы. Вид у лепешек весьма непривлекательный, даже страшный: низенькие, расплывшиеся, потрескавшиеся, напоминают сухой коровий помет. Мама разрезала еще горячие лепешки и подала на стол в деревянной тарелке. Мы с опаской и какой-то боязнью взяли по кусочку, кусали с опаской и, не спеша, жевали. Что-то терпковато-горьковатое, вяжущее, с трудом разжевывалось, но не глоталось. Отец первый прекратил жевать, обвел всех тяжелым взглядом, выплюнул разжеванное в ладонь, взял со стола остатки лепешки и выбросил со злостью к порогу. Как по команде мы сделали тоже.
- Если нет хлеба, так желуди не хлеб. От такого хлеба еще скорей загнешься. Не ешьте дети, - и встал из-за стола.
- Подождите. Понемногу есть юшки.
Мы поели жиденького картофельного супа без хлеба и заправки, и вышли из-за стола.

В голодный 1921 год волисполком в селе создал первый детский сад для детей бедноты. По возрасту и социальному положению я был в него зачислен. Это многих детей спасло от голодной смерти. В детском саду детей кормили бесплатно три раза в день.
С детьми занимались хорошие воспитательницы. Они умело и интересно занимались с сельскими детишками: читали сказки, разучивали песни, водили хороводы, устраивали игры, занимались рисованием и лепкой. В то время пластилина не было, для лепки использовали обычную глину. Мне понравилось это занятие. Я лепил петушков, зайцев, медведей на двух ногах, человечков, лодки и многое другое. Говорили, что я леплю лучше других ребят. Вылепленные мной фигурки занимали все подоконники комнаты, где мы занимались таким увлекательным для меня делом.
Я посещал детский сад два года.

… С большим трудом пережили голодную зиму. Ваня несколько раз ездил на Украину, привозил соль и на месте выменивал хлеб и картошку. Пытался торговать. Как-то со своим товарищем «выгодно» закупили бочку керосина и надеялись на этом сделать хороший барыш (бизнес), но в бочке керосина оказалось всего два - три вершка, остальное вода. Плотность керосина меньше воды и он находился сверху. Выявить наличие воды - трудно, недостаточно жизненного опыта. Понесли убытки, это учила жизнь уму-разуму.
В своей слободе отец не находил дела. Ходил по окрестным селам и ему удавалось что-то доставать: крупу, картошку, горох.
Я ходил в дет. садик.
Кое-как пережили голодную зиму и весну.

1922 г.
Для крестьянина, да и не только для крестьянина, земля кормилица: она кормит, одевает и обувает. Человек обрабатывает землю, отдает ей свой труд, поливает ее потом, а в экстремальных условиях - кровью. Потому все надежды, все упования - на урожай.
Человек, пока живет, надеется на лучшее. Отними у него надежду и он потеряет веру, жизнь станет бесцельной.
За голодным годом пришел - урожайный.
Вовремя прошли теплые, живительные дожди. Досыта напоили землю влагой и она зазеленела, буйно зацвела и заколосилась тяжелым зерном.
Главное - выполнить основную заповедь: посеять. Не посеешь - не пожнешь.
Залезая в кабалу, в нужное время отцу удалось достать семена. Многим бедняцким хозяйствам помог засеять землю Волисполком.

Вся весна, да и июнь месяц - всегда голодное время, а этот год - особенно. Жалкие заготовки с осени давно были съедены. Казалось совсем немного, совсем малость подождать и появится хлеб нового урожая. Но как мучительны эти дни ожидания. Все отощали до предела, нет сил двигаться. И отец не выдержал: пошел в поле и накосил зеленой ржи. Принес домой, намяли с колосьев зеленых, мама наварила зеленой каши, а есть не стали: она не только невкусная и не питательная - она казалась отравой.
Ждать! Ждать пока поспеет рожь. А ждать уже не было сил. Все мы как тени, жалкие дистрофики, измотанные брюшным тифом. Мама еле ходила, а нас и себя подбадривала. Теперь она очень часто говорила об урожае, о работе в поле.
- Картошку копаем, едим крапиву, хоть я уже подрыла все кусты и, наверное, ничего не останется на осень, но Бог даст, поспеет хлеб, а хлеб - главное; будет хлеб - с голоду не умрем.
Мама вспоминала молодость, работу в поле, на своей земле. С каким упоением она говорила о крестьянской работе, о той поре, когда выезжали в поле сеять, сажать картошку, а потом косить и вязать снопы! Говоря об этом она вся преображалась, глаза наполнялись ясной теплотой, лицо молодело и светилось светом доброты и одухотворенности. Мама делалась другой до неузнаваемости.
- Нет, теперь уже не то. И куда все подевалось. А раньше, когда была молодой, любила я выезжать на дальний клин у леса, Шабалиной назывался, там была наша нива. Сеять выезжали весной, рано утром поднимались и ехали на возах по широкому полю. Еще не успело утро разогнать потемки, а солнышко уже поднимается и обливает все поля розовым теплым светом, весь мир, от края до края. Загорается роса в зеленом половодье трав огоньками и яхонтами; в небо, в синюю высоту поднимаются жаворонки и такая льется с высоты чистая песня и разливается по земле радостными волнами, по широкому зеленому простору, по полям и долинам. Какая ж благодать Божья. Самой петь хочется. Так бы кажется и поднялась вместе с жаворонками и пела там в голубой вышине. Любила я петь. С песней душа из груди выливается. Тогда все люди на земле кажутся добрыми и хорошими, - лучше, чем на самом деле. Злыми люди становятся от горя, от бедности, но таких людей, злых, мало, очень мало.
Пока доедем до нивы, солнышко успеет высоко подняться, согреть землю золотыми лучами, и она уже купается в голубом мареве, задрожит, заколеблется на горизонте, как радость в сердце.
Вот приехали. Распрягли лошадей и повели их к речке на водопой по широкому лугу. Пойменная вода уже ушла, а земля еще сырая. Потопчут ее сапогами и копытами коней.
А летом, когда приезжают люди полоть или убирать урожай, все изменилось, преобразилось - не узнать. Лес стоит неприступной стеной, густой и темный - луч солнца не пробьется через кроны деревьев. На лугу трава поднялась выше пояса, густая, молодая, перевитая цветами. По лугу трудно пройти. Только ступишь, а из-под ног птички вылетают с криком и гомоном. На земле в каждой ямке, что весной их сделали сапогами люди в рыхлой и влажной траве, да копытами лошади - гнезда свили Божии птички. Трава надежно их закрыла от постороннего глаза. А ногам не видно, где ступать. И не хочешь, а топчешь их гнезда и малых птенцов.
Теперь уже нет того. Все меняется.

…Подошла уборка.
Наконец - то начали косить и убирать хлеб. Под тяжестью зерен гнутся колосья до земли. Дождались. Дожили до светлого дня. Каждый хозяин спешит убрать свой урожай. Вышли косари с косами на свои нивы и кладут рядами покосы. Женщины вяжут снопы. Усталые и радостные - откуда только силы берутся - хлеб. Это же хлеб. Потом снопы укладывают в крестцы. Подсохнет солома и снопы свозят каждый на свой ток, в клуню. А кто уже стога кладет - во какие скирды и в клуне полно. Урожай! Какой урожай!
Где-то рядом слышен радостный, звонкий голос.
- Глядите, глядите, гнездо перепелки, перепелята как горох рассыпались и покатились комочками в разные стороны. Да сколько их? Покатились, покатились живые комочки, не догнать, быстрые, быстрые!
- Шапкой, шапкой накрывай, - советует мужской голос с другой нивы.
- Неси шапку, а то у меня картуз.
Смех.
А косы: жух - х, жу - х - х - х.

… Хлеб.
Не успел он подсохнуть в покосах. Не успел полежать в копнах и в клуне - еще сырой, а его уже намолотили и на плечах тащили оклунки на мельницу. Поскорее размолоть. Поскорее попробовать свежего хлеба, накормить детей, самим поесть. Скорее… Скорее. Нет больше сил ждать.
Хлеб из зерна нового урожая.
Его еще не вытащили из печки, а запах одуряюще щекочет нос. Наконец-то дождались. Мама замесила тесто, но выпекать хлеб - это долго. Скорее поесть, скорее утолить голод… Мама сперва печет перепечки. Это быстро. Вот она их вытаскивает из печки и прямо с лопаты - горячие, обжигающие ломает на куски и подает каждому из нас.
Как радостно, как приятно кусать горячую, душистую, обжигающую рот лепешку. Ешь ее, ешь, и еще больше хочется есть. Еще, еще, кажется, не наешься.
Мама смотрит и улыбается.
- Дождались…, - говорит она себе или нам.
А потом…
Потом к хлебу на стол появляется конопляное темно-зеленое масло, - густое, душистое. Берешь кусок хлеба, макаешь им в блюдце с таким маслом и ешь досыта. Вкусно.
Хлеб.
Радость жизни.

Хлеб убрали. Снопы с поля свезли в клуню. На какое-то время заготовлена мука. Отец сразу же уезжает работать в ближние и дальние села. За работу отец получает только хлеб. Его нам привозят возами. Осенью Ване купили сапоги и заплатили за них 140 пудов хлеба. Мне купили гаммеровский карандаш - за него заплатили четыре фунта зерна.
Вернулись к натуральному хозяйству.
Промышленных товаров почти не было. Если что-то появлялось в кооперативных лавках – и товару не было цены. Товар - дорого, хлеб - дешево. Образовались так называемые «ножницы».

… Война и революция. Гражданская война. Разруха, голод. Остановились заводы и фабрики. Рабочие покинули заводы. Разъехались кто куда. Голод увеличил разруху.
Голод прошел. Люди наелись хлеба.
Жизнь продолжается.
Утолили голод и обносились до крайности. Отсутствие товаров сказывалось во всем. Процветало натуральное хозяйство. Сеяли коноплю. Из волокон конопли делали пряжу, ткали полотно. Из него шили белье и верхнюю одежду. Из веревок плели лапти. Девушки из пряжи вязали ажурные чулки и плели лапоточки. В хозяйстве нужны гвозди. Нужен плуг. Нужно было железо. В своем хозяйстве железа не сделаешь.
Нужны заводы. Нужны товары.
Появился хлеб. Появились потребности.
Рождалось недовольство.
Недостатки ощущались в каждой семье.
И у нас.

… Когда-то отец одевался аккуратно, красиво, по моде. Работая на заводе, одежду он покупал в магазине или шил у хорошего мастера. Со стороны казалось, что в нем есть что-то щеголеватое. Но это не так. Все показное, ненатуральное отец призирал. В его характере, поведении, поступках самой природой заложены простота, опрятность, изящество и неподкупная честность. Сам во всем порядочный и добросовестный, он требовал того же и от других, но делал это тактично и вежливо.
Одежде и внешности отец придавал большое значение. Ранее у него была праздничная, повседневная и рабочая одежда. Теперь он ходил оборванный, как нищий. Когда-то добротное коричневое полупальто было изорвано, много раз поштопано и полатано. Оно осталось единственное из его гардероба. В тяжелые годы все продано. Теперь это полупальто было у него праздничным и будним, и рабочим. И в зимнюю стужу, и в осеннюю слякоть. Мама штопала его почти каждый день, вздыхала, а потом заявила:
- Все. Доносилось до края. Штопке не поддается. Сукно разрывается ниткой, расползается, как мокрая бумага.
Всем нам уже давно верхнее и нижнее шили из домотканого конопляного полотна. Мама донашивала кое-что из своего приданного, заготовляемого самой же еще в девичьи годы.


Лапти.

В украинских селах лаптей не носили. Зимой все - мужчины, женщины и дети ходили в чоботах, летом - в черевичках. Теперь многих людей в нашем селе нужда заставляла надеть лапти. Лапти из веревок, не липовые. Лыковые лапти носили крестьяне из русских деревень, а мы хохлы.
Надевать лапти даже стало модой.
В нашей семье никто лаптей не носил. Отец сам шил весьма приличные сапоги, а на лето - ботинки или туфли из старых голенищ, которых за многие годы немало собралось на чердаке. Теперь он их использовал. Сам изготовлял нужные колодки для всех членов семьи, сам кроил и шил. У него это получалось хорошо. Вообще он все по хозяйству делал сам: мастерил кадушки, грабли, изготовлял сбрую для лошадей, нужный инструмент.
В то время сшитая папой обувь была красивая, но не добротная. Сшитая из старых голенищ, она быстро изнашивалась. Часто приходилось ее латать или заново реставрировать. С этим приходилось мириться, а на лапти - категорический запрет.
Лавруше 13 -14 лет, он считает себя вполне взрослым. Ему ничем не хочется отставать от своих сверстников. Все они ходят в лаптях, а он, как белая ворона, один среди них в сапогах. Над ним подсмеивались, называли городским, а то и панычем. Кому хочется быть чужим среди своих? Лавруша не раз примерял чужие лапти, они ему нравились, завидовал ребятам, что они носят лапти. Дома о них постоянно толковал, расхваливал на все лады, утверждал, что не промокают, не то, что сапоги, в которых он умышленно протыкал дыры гвоздем, показывал дома, как сапоги сильно промокают. Но папу не проведешь, он сразу определил причину этого, строго погрозил пальцем и заявил, что если это еще повториться, то пеняй на себя.
- Голову оторву, если будешь так делать.
Лавруша обиделся, но промолчал: он побаивался отца. Его боялись все дети. Детей папа наказывал редко, но помнил все проказы каждого и если кто попадал в его руки - доставалось тому крепко.
Все же Лаврентий стал канючить:
- Все ходят в лаптях, а я хуже других, что ли? И так дразнят панычем.
За глаза, а иногда в глаза нас презрительно называли панычами. Это было обидное слово. Пан - значит господин, значит не наш, другой породы. Паныч - это как изгой, чужой среди своих, вернее не свой. А почему? Разве мы не беловские? Или не так голодали, как последняя голытьба? Голодали мы еще больше и труднее, живем беднее многих. Но это не в счет. Мы чем-то выделились от других и это нам не прощают. Нам не прощают, что мы чище и опрятнее других детей; едим не из общей миски, а из тарелок и употребляем вилки. Мы уже оторвались от общего уклада крестьянской жизни, но и горожанами еще не стали и нам это не прощали. Не раз в наш адрес бросали презрительно:
- Воны ж з выделочок едят.
В селе мы не первые стали пользоваться тарелками и вилками. Об этом знали. Но - то другие, интеллигенция сельская, а мы рядовые, хлеборобы и вдруг стали выделяться из общей массы. А кому хочется быть чужими среди своих?
… Как-то вечером папа спросил у Лавруши:
- Ты, наверное, уже сплел себе лапти или ты не умеешь?
- Что ты, папа? Я умею, получше других. Я в ???лад сплел плетку из 100 веревок. Никто не мог сплести такую, а я сплел. Даже не верят и спрашивают, кто это меня научил. А я сам придумал, ей богу, сам. Сижу и сплетаю. Долго не получалось, а потом получилось.
- Молодец. Только плетка это одно, а лапти - другое. Для лаптей нужны колодки, а где ты их возьмешь? - подкупающе спросил папа, вызывая Лаврентия на откровенность.
- Как будто колодки я не сделаю. Я давно их сделал.
- А ну покажи, какие же ты сплел лапти, на ноги или на коровьи ратицы.
- Ну да. Все хлопцы завидуют. Говорят лучшее никому не сплели.
- Не может быть.
У Лавруши, наверное, возникло сомнение, он немного поколебался, посмотрел в глаза папе, но в них трудно было ему что-то понять. А потом отступать уже не куда. Раз признался - надо показывать. Все равно заставит показать. Неохотно пошел в чулан, достал из-под хлама веревочные лапти и подал отцу. Папа повертел их в руках, любуясь, как они хорошо сделаны и внезапно бросил их в пламя топившейся печки.
- Па - паш! - заикаясь, закричал Лавруша - он у нас заикался. Это было предательство, надругательство над его умением, его трудом. И горько заплакал. Он смотрел остекленевшими глазами на отца, а слезы крупные, как горох, катились по его щекам.
Отец обнял Лаврушу за плечи крепкой рукой и твердо сказал:
- Не надо, сынок. Запомни, пока я жив, вы, мои дети, может, будете ходить в опорках, но не в лаптях. Может, этого не поймешь, но хорошенько запомни сынок: чтобы лаптей в нашем доме не было. Понял? А плакать не надо. Ты хорошо умеешь делать, молодец.
Слова отца Лаврушу не успокоили. Так было обидно.
Мама стала заступаться за сына. Ей было жалко смотреть на слезы, которых она давно не видела на глазах Лавруши. Он всегда крепко держался.
- Но на що ты так, Степка? Хлопец столько трудился, старался, а ты так с ним поступаешь. Если уж ему хочется, пусть походят в лаптях. Это не на долго, оскомину быстро собьет.
- И она туда же. Ничего не понимает. За старания - молодец. А лапти в хате - позор, - замолчал, подчеркивая тем самым, что разговор на эту тему окончен. Спорить и убеждать - бесполезно.
Лавруша еще поплакал какое-то время и замолк. Он знал: с отцом спорить нельзя. Он старший, он отец.

… Марфуша и Лавруша учились в школе в годы Революции и гражданской войны - в годы разрухи. Частая смена власти из-за нашествий белых, немцев; налетов банд Махно, Маруси, зеленых, часто прерывали занятия в школе.
В школе не было учебников, тетрадей, карандашей, ручек. Были дни, когда школа не охранялась, стояла раскрытая, всеми покинутая. В такие дни из школы растащили наглядные пособия: карты, глобусы и т. д.
Школа не отапливались - не заготавливали дров, а с топливом в наших краях всегда было туго. Ученики и учителя сидели в классах одетые. Учителям по несколько месяцев не выплачивали зарплату.
Учились кое-как. Новых программ не было, старые - отменили. Школа перестраивалась. Трудно и мучительно бродили в потемках. Занятия в основном проводились так, как считал нужным учитель, добивались основного: научить детей читать, писать и считать.
Марфуша закончила четыре класса. Считалось, что этого достаточно: надо помогать матери по хозайству.
И Лавруша закончил четыре класса. В селе была только четырехлетка.


… 1922 г. Марфуше 16 лет. Родители думали о приобретении какой-то специальности. В селе специальных школ не было. Решили учить портняжному делу - и отдали портнихам - трем сестрам-старым девам. Они считались хорошими портнихами, но за обучение брали большую оплату. А обучения практически не было. Нечего было шить. Занимались только переделкой старых вещей. Если и шили, так кроили в ее отсутствие. Учить не хотели - боялись конкуренции. Ничего не показывали и не рассказывали. Все сводилось к тому, что «смотри сама». А плату за обучение требовали исправно.

Бунт.

1922 г. В селе прочно установилась власть Советов. Доходили слухи, что по селам волости где-то еще налетали небольшие разрозненные банды, а на слободу не решались напасть. Еще гонялись отряды милиции за бандами, но это стало эпизодами. Еще были случаи убийств председателей сельсоветов и сельских активистов, но меньше, чем раньше.
Село жило своей жизнью. Еще большую силу имели кулаки. Верили в возвращение старой власти. За благодетельство во время голода они многих бедняков держали в своем подчинении.
Стихийно возникали бунты.
Многие вопросы жизни села решали на сходках. В то время сходки собирались часто. Так было и на этот раз. Решался вопрос о сдаче хлеба. Крестьяне противились этому. Определенная группа людей сумела провести соответствующую работу среди крестьян. Некоторые на сходку пришли со шворнями и с гирями в карманах.
Сходка собиралась на площади у здании волости. Перед собравшимися выступил председатель волисполкома, Чупис, его называли комиссаром. Он произнес речь. В ответ послышались выкрики, что «хлеба нет», «товаров нет - и хлеба нет». Чупис снова и снова выступал. Сперва его слушали, потом по мере нарастания шума и выкриков, его слова утонули в общем гаме. Кто-то из толпы собравшихся мужиков и баб бросил камень в Чуписа, потом еще и еще. У Чуписа уже лицо в крови. Он закрывает лицо руками. Кто-то пытается его защитить и увести в здание волости. Чупис упирается. Он выкрикивает отдельные слова: «Товарищи, товарищи..»
- Какие мы тебе товарищи, живодер!
Толпа напирает. Машут руками. Бурливая, страшная. Свирепая. Некоторые достали из-под полы шворни. Задние напирают на передних. Кто-то хочет вырваться и уйти от греха подальше, но это трудно сделать. Редеет вокруг Чуписа круг его защитников - работников волости. Кто-то схватил Чуписа за полы кожаного френча, потащили со ступенек каменного крыльца. Машут кулаками, свалили комиссара, бьют ногами. Он еще пытается подняться, но тщетно. Крики, гам, ругань.
- Собака!
- Сволочь, бей его!
- Бей.
А Дремыха, жена слепого бандита Павла, осатанев, подскочила к штакетнику, оторвала доску с торчащими гвоздями и как полоумная бросилась к Чупису, размахивая перед собой доской. У нее глаза безумные, у рта пена, а она кричит: «бей его, бей же его». Ее пропустили вперед, к лежавшему на земле Чупису. Она с размаху стала бить его по голове.
Чупис уже перестал сопротивляться, а его все бьют досками, палками, ногами. Он уже, наверное, мертвый, а разъяренная, дикая, озверевшая толпа все шумит и избивает еще живое или уже мертвое тело.
Те, которые пытались защищать Чуписа, уже давно ретировались и скрылись в дверях, а потом через окна с другой стороны здания ушли. Стала редеть сходка. Многие перепугались: это страшное побоище даром не пройдет.
А впереди еще кричали и бесновались в пьяном угаре.
Отец, перепуганный возбужденной толпой, еще в самом начале сбежал со сходки, «от греха подальше», домой и закрылся.
- Взбесились. Бунтуют. На сходку пришли с обрезами и шворнями. Бунт, а может и восстание. Что-то будет. Никому на улицу.
Стрельбы не было слышно. Бунт закончился убийством Чуписа.

…Чуписа похоронили на площади у церковной ограды.
Через несколько дней в помещении волости неизвестно кем и при каких обстоятельствах был убит еще один представитель власти. Через день в том же здании волости, ночью убили сторожа - безобидного, болтливого деда Гудка.
Слухи ползли по селу, нагоняя на людей страх.
Не успели отправиться от страха за убийство Чуписа и других, как осенью того же года в Белую привезли тела троих милиционеров, убитых в деревне Солдатское. Над милиционерами перед смертью кто-то подло издевался: на груди у двоих вырезали звезды, распороты животы и засыпаны рожью. Их похоронили в братской могиле, рядом с могилой Чуписа. Играла музыка. Говорили речи. Выступавшие ораторы клялись над могилами раздавить контрреволюционную гидру.
Братские могилы огородили штакетником. Вкопали два прочных столба, к которым прикрепили некрашеную доску, а на ней коричневой краской вывели прописными буквами: «Слава павшим борцам за свободу».
Рядом соорудили деревянную трибуну.

В школу.

В сентябре 1922 г. меня записали в школу. По этому случаю купили полотна, покрасили его в отваре ольховой и дубовой коры, и отдали соседке -портнихе, чтобы она сшила мне теплый пиджак и штаны. Но пиджак оказался коротким, узким, а рукава еле закрывали локти. Покручинилась мама, а что поделаешь? Сойдет и так. Я был рад. Это не недоноски с плеча старших, а моя одежда.
Пока было тепло на улице, и мне тепло в моем пиджаке, а когда настала зима - я замерзал. Особенно замерзали руки. Иногда моя первая учительница - Глобенко Прасковья Васильевна, сочувственно спрашивала:
- Сильно замерз?
- Нет, мне совсем не холодно, - говорил я и краснел до ушей. Я почему-то стеснялся своего пиджака, обманывал себя и других. Знал, что поступаю плохо. Что обманывать нельзя, а я обманывал. Ведь я замерзал, очень замерзал, но храбрился.
В школу я ходил с перекинутым через плечо гаманом (сумкой), пошитой из цветных лоскутов. В гаман я клал больших размеров букварь, купленный за хлеб, и черный карандаш «гаммер». Мне строго-настрого приказано, чтобы я берег карандаш, он стоит дорого - 4 фунта зерна. Букварь был больших размеров, чтобы положить его в гаман, нужно сложить вчетверо. Два развернутых букваря на парте не помещались, края свисали.
В букваре букв не было, были слова. На первой странице букваря нарисованы мужчина и женщина в лаптях, а ниже хата и соха. Учительница читала подписи под рисунками, а ученики хором повторяли: «Пахом, Параша. У Пахома - соха. У Параши – хата».
Революция проходила везде, а обучение – не жизнь? Старые, буржуазные методики обучения отброшены, новые - не создали, они только рождались в шатаниях, поисках, экспериментах. Буквы не учили. Сразу заучивали слово, как в китайской грамоте, не понимая, что слова слагаются из отдельных букв. Кому-то это казалось революционным новшеством.

Я был маленького роста. Меня посадили на первую парту. Как и другие ребята, я был очень подвижным и вертелся во время занятий во все стороны, но Прасковья Васильевна умела мягко и внушительно делать замечания. Я послушный. Приходилось сидеть смирно.
Читать я научился скоро и за три месяца прочитал весь букварь. Прасковья Васильевна мне и другим ученикам, овладевшим букварём, приносила из дома интересные, красочные книжки.
Со мной рядом за партой сидел Петя Бондаренко. Маленький, конопатый, с рыжими волосами, веселый и непоседливый. Часто во время урока он толкал меня в бок локтем и шептал:
- Я лучше тебя прочитал!
Или:
- Я быстрее тебя решил задачку
Мне не хотелось ему уступать:
- Я давно решил, но не хотел выскакивать.
- Вот и нет. Вот и нет. Я первый!
С Петей я подружился, он хороший, хоть и не переставал постоянно хвастаться, что он лучше. Скоро выявилось, что он хорошо рисует. Не знаю, то ли пробудилось соперничество во мне, то ли нежелание уступать Петьке первенство, а может, пробудился интерес к чтению, но уже в первом классе я прочитал «Вешние всходы», книжку для чтения Вахтеровых, а потом и другие, бережно у нас хранимые в зеленом сундучке.
В середине года я заболел страшной болезнью, бессонницей, по определению бабки Попчихи - куриной бессонницей.
Я приходил из школы, добросовестно делал уроки, ужинал, а ужинали у нас рано, пока светло, так как лампу не зажигали, не было керосина, а при каганце темно, и сразу ложились спать. Я, Лаврушка и Вася спали на русской печке. Просыпался я среди ночи и не мог уснуть. Я тихонько поднимался, зажигал каганец (плошку с растительным маслом и фитильком), озарялся слабый кружок желтого света в ночной темноте и я принимался читать. Читая, я перебирал губами, шепотом произносил слова, чтобы никого не разбудить и не нарушать ночную тишину, наполненную слабым храпом, сопением и посвистыванием в носу.
Моя бессонница беспокоила маму. Ее уговоры, чтобы я спал, не помогали. В больницу с такой чепухой не ходят. Такие хвори лечат бабки. Так и сделано. Теперь вечером, когда у меня начинали сами закрываться глаза и мне хотелось заснуть, мама на меня надевала одежонку, брала за руку и подводила к курятнику. Куры давно уже спали. Мама начинала шептать наговоры:
- Куры черные, куры белые, куры серые, возьмите у Гриши бессонницу, отдайте ему сон.
Свои наговоры мама повторяла три раза подряд, при этом сама сладко зевала, а потом мы возвращались в хату, не разговаривая и не оборачиваясь, иначе ворожба не подействует. Укладывали меня спать и я спал спокойно до полуночи, а потом просыпался и брался за книжку.
Мамина ворожба не помогла. Тогда взялся лечить папа. Он садился возле меня, рассказывал мне сказки, а когда я начинал клевать носом - тормошил, бегал со мной по комнате и снова повторялись сказки. Сказок он знал много. Каждый вечер он увеличивал время моего бодрствования, после чего я засыпал и спал долго, до самого утра. Так он меня вылечил от бессонницы.

…С Петей Бондаренко мы дружили до третьего класса. В третьем классе, зимой, Петя заболел дифтеритом, от него заразился меньший брат и они оба умерли в одно время. Их даже положили в один гроб. На похороны Пети ходили школьники всем классом. Петя был очень хороший ученик. Прасковья Васильевна, когда выносили из хаты гроб, плакала.
Мне очень было жаль Петю.
Первая утрата друга.