Всероссийское Генеалогическое Древо
На сайте ВГД собираются люди, увлеченные генеалогией, историей, геральдикой и т.д. Здесь вы найдете собеседников, экспертов, умелых помощников в поисках предков и родственников. Вам подскажут где искать документы о павших в боях и пропавших без вести, в какой архив обратиться при исследовании родословной своей семьи, помогут определить по старой фотографии принадлежность к воинским частям, ведомствам и чину. ВГД - поиск людей в прошлом, настоящем и будущем!
Вниз ⇊

"Бабка - Англичанка". Автор Пузанов И.Е.

В очередной раз благодарю Войтова Александра Георгиевича за предоставленный рассказ в электронном виде!

← Назад    Вперед →Модератор: Орешек_Посад
Орешек_Посад
Модератор раздела

Орешек_Посад

г.Сергиев Посад
Сообщений: 886
На сайте с 2012 г.
Рейтинг: 238
На самом деле в рассказе Пузанова Ивана Ефимовича описан хутор Ленин (Свинарёв) и реальная его жительница Братякина Ульяна Андреевна. Её подворье до сих пор стоит в хуторе.

Скачать рассказ в формате WORD можно по ссылке

Бабка-Англичанка.

Автор: И.Е. Пузанов.

В станичной школе — переполох: молодая учительница обнаружила в портфеле пятиклассника огнестрельное, оружие. А к концу уроков пришла встревоженная казачка и пожаловалась, что под подушкой своего сына нашла огромный пистолет.
После недолгого допроса в кабинете директора ученики сознались, что, копая ямки для саженцев в саду детских яслей, они наткнулись возле старого яблоневого пня на гнилой сундук с оружием. Выяснилось также, что пистолеты были не у двоих, а у каждого пятиклассника.
Но тревога скоро улеглась.
Маузеры и браунинги у ребят были изъедены ржавчиной, а патронов к ним вообще не оказалось.
Отобранное оружие было сдано в военкомат.
Так бы и не узнали в станице, кто и когда зарыл его в землю около большой яблони, если бы не сундук, схваченный широкими железными обручами, с оковками на углах.
Этот сундук да и его владелицу хорошо знали старожилы станицы.

...Как только в станицу пришла Советская власть, бабка Ульяна спряталась в своем курене и появлялась в переулках только ночью, словно летучая мышь. Курень у бабки Ульяны просторный, в пять комнат, с большими окнами, крытый жестью, окруженный богатым садом, кустами малины и винограда.
Когда-то, говорят, к самым воротам подворья подходила пыльная изъезженная дорога. По ней гарцевали верховые, подъезжали подводы и возы с тяжелым скарбом. Потом дорога поросла лебедой, подорожником, осталась едва заметная тропинка.
В доме бабки — старая собака-дворняжка, которая день и ночь спит в коридоре на стеганой офицерской поддевке, а больше в курене ни одного живого существа, разве что мыши, которые день и ночь грызут днища тяжелых сундуков. У изголовья кровати — неподвижный белый козленок, бывший любимец Ульяны, который издох год назад. Хозяйка шкуру ободрала, просушила, набила опилками и в грустную минуту ласково расчесывала, поглаживала его по шее и бокам. А круторогий козленок пустыми глазами глядел на хозяйское ложе.
Богатства у затворницы — два сундука с готовой одеждой и материей — плюшем, бостоном, старинный комод с золотой и серебряной посудой. Догадывались станичники, а соседи знали наверняка, что много ценного — ковров, хрому, обуви запрятано у нее в погребе и на чердаке, и все это привезено из Петербурга, Ростова, Новочеркасска в дни разрухи и голода.
В зале один угол уставлен пятью иконами, перед которыми бабка Ульяна по нескольку раз в день подолгу стоит на ко¬ленях и слезно просит бога об одном — поскорей бы вернулись ее ненаглядные соколы: два сына офицера и муж — старший урядник. Вот уж несколько лет скитаются бедняги в чужих неведомых странах после гражданской войны. Когда они при¬дут, — а придут непременно, не погибнуть таким храбрым воинам, — то не быть этой ненавистной власти.
Но сыны и муж не приходили, лишь прополз осторожный слух по станице, что они сели в Новороссийске на пароход и уехали в Турцию, а потом махнули в Англию. С тех пор и стали бабку называть англичанкой. Вестей от мужа и сыновей не было, но Ульяна ждала, она верила — придут и с собой принесут прежнюю жизнь.
С каждым днем все ненавистнее были для бабки-англичанки люди, говорящие в переулке о новых заботах, о какой-то другой жизни: Чтобы к ней никто не заходил, на перелаз она положила колючую терновую ветку. Лишь вечером, торопливо и не глядя по сторонам, она бежала к попу или близким родственникам, повздыхать о прошлом, поплакаться, выменять на плюш и бостон картошки, молока, сала.
Пуще всех ненавидела бабка детей, повязавших красные галстуки, парней и девушек, поющих незнакомые нестаринные песни. Вечерами она вдруг неожиданно появлялась возле играющих детей. Закутанная черным платком до бровей, так что были видны длинный горбатый нос и горящие ненавистью глаза, сгорбясь, она цедила сквозь зубы:
— У-у, антихристы! Нету на вас погибели!
Дети, испугавшись, разбегались в разные стороны.
— Чему учат? Чему-у?— вознося руки кверху, спрашива¬ла она злым шепотом.
А однажды бабка Ульяна заманила к себе девочку-школьницу, двоюродную внучку Любавку. Когда всходили по ступенькам, нахмурилась, указав на галстук, приказала:
- А вот это — сними.
Войдя в комнату, бабка Ульяна взяла толстую разверну¬тую книгу и, жалуясь на глаза, положила перед девочкой. Бывшая учительница церковно-приходской школы Ульяна Андреевна села за стол и, слегка кивнув, будто на уроке, сказала тихо:
— Читай!
Школьница читала, а бабка Ульяна, откинув поседевшие волосы за плечи, морщила высокий лоб, слушала. Губы ее вздрагивали, и она была торжественно красива в эти минуты. А читать было страшно. Хозяйка иногда оскаливала зубы, тряслась в злобе, грозила кому-то,
Любавка читала о суде праведном, который придет:
«В пламенеющем огне, совершающего, отмщение непоз-навшим бога и непокоряющимся благовествованию господа нашего Иисуса Христа, подвергнутся наказанию, вечной погибели от лица господа и от славы могущества его».
Когда девочка стала запинаться и хрипеть от усталости, Ульяна Андреевна со слезами на глазах поблагодарила тихо:
— Довольно, внученька. — Она поднялась, открыла шкатулку, вытащила красивую голубую косынку и подала девочке.
— Возьми, родная. Спасибо. Мне так легко стало от твоего чтения. Заходи ко мне, с подружками можно.
Девочка смущенно стояла, опустив голову. Сказав шепо¬том «до свидания», почти выбежала из дома.

Проходил месяц за месяцем. Двор бабки порос бурьяном, заглушив виноград и малину. Вокруг дома разрослись густые кусты бузины до самой крыши. По-прежнему бабка открывала ставни наполовину и только в сад, гостей к себе не пускала. Лишь изредка почтальон, пробираясь через заросли, приносил письмо и бросал на крыльцо. Писал больной брат из хутора, сестра не отвечала. От сыновей и мужа ничего не было.
Осенью кучер Совета привозил уголь, дрова, бросал через стену и уезжал.
В доме у бабки — тихо. Козленок-чучело не шевелится, собака спит. Часы с того дня, как ушли из куреня казаки, бабка Ульяна остановила. Каждый удар тяжелого маятника щемящей болью отдавался в сердце. В комнатах — полумрак.
Пахло гниющим деревом, мышиным пометом, нафталином.
Ульяна Андреевна похудела и почернела, нос заострился, а в глазах — сухой блеск, губы нервно дергались, часто вздрагивал подбородок.
По комнатам она стала ходить с палкой, сгорбясь, болезненно вздыхая. Раньше она выходила в сад к заветной раскидистой яблоне и топталась вокруг нее, убеждаясь в том; что чужая рука не касалась этой земли и драгоценный мужний клад, который он завещал охранить до его приезда цел. Но теперь эта прогулка стала труднее.

Часто, вспомнив былое, она разглядывала старинные фотографии в альбомах, глядела на них подолгу. Перед глазами оживали картины прошлого.
В станице — ярмарка. Со всей округи съезжаются казаки. Людно, шумно. Все нарядно одеты. В центре — высокая звонкоголосая карусель. И отец самой богатой девушки Ульяны, хозяин карусели и двух магазинов, стоит подбоченясь, улыбается, показывая золотые зубы. Костюм-тройка, цепь от часов по всему животу. Стоит, молодежь подзадоривает.
А вокруг Ульяны — женихи, женихи, один другого красивше и богаче.
...Вьюжная зима. В доме тепло, уютно. Рождество Христово. Спозаранку в окна стучат дети-христославы.
заросли, приносил письмо и бросал на крыльцо. Писал больной брат из хутора, сестра не отвечала. От сыновей и мужа ничего не было.
Осенью кучер Совета привозил уголь, дрова, бросал через стену и уезжал.
В доме у бабки — тихо. Козленок-чучело не шевелится, собака спит. Часы с того дня, как ушли из куреня казаки, бабка Ульяна остановила. Каждый удар тяжелого маятника щемящей болью отдавался в сердце. В комнатах — полумрак.
Пахло гниющим деревом, мышиным пометом, нафталином.
Ульяна Андреевна похудела и почернела, нос заострился, а в глазах — сухой блеск, губы нервно дергались, часто вздра¬гивал подбородок.
По комнатам она стала ходить с палкой, сгорбясь, болезненно вздыхая. Раньше она выходила в сад к заветной раскидистой яблоне и топталась вокруг нее, убеждаясь в том; что чужая рука не касалась этой земли и драгоценный мужний клад, который он завещал охранить до его приезда цел. Но теперь эта прогулка стала труднее.
Часто, вспомнив былое, она разглядывала старинные фо¬тографии в альбомах, глядела на них подолгу. Перед глазами оживали картины прошлого.
В станице — ярмарка. Со всей округи съезжаются каза¬ки. Людно, шумно. Все нарядно одеты. В центре — высокая звонкоголосая карусель. И отец самой богатой девушки Ульяны, хозяин карусели и двух магазинов, стоит подбоченясь, улыбается, показывая золотые зубы. Костюм-тройка, цепь от часов по всему животу. Стоит, молодежь подзадоривает.
А вокруг Ульяны — женихи, женихи, один другого красивше и богаче.
...Вьюжная зима. В доме тепло, уютно. Рождество Христо¬во. Спозаранку в окна стучат дети-христославы.
— Заходите! — радушно приглашает отец.
Дети заходят гурьбой, и начинается, сначала нестройное, потом слаженнее, четче:

Христос рождается — славите,
Христос с небес — срящите......

Троица. В станице остро пахнет чабрецом, окна каждого дома обрамлены ветками. И — песни, песни о казачьей удали и вольнице.

Да как по Северному Донцу
Хуторочки по-порядочку сидят...

Отполыхало золотое времечко. Вспомнилась ей и свадьба.
Богатая веселая свадьба. Музыка, разнаряженные быст¬рые тройки с колокольчиками, прогулки по хуторам.
А дети! А сыновья!
Красавцы: высокие фуражечки набекрень, чубы набок, плечи — богатырские.
Лихие наездники — уж, если поскачут, гудит под ними земля, трепыхаются на ветру бурки, Весельчаки. Запоют — заслушаешься.
Вот уж по ком сохли станичные девки!
Бабка брала из заветной шкатулки обручальное кольцо, броши, щупала сбереженное подвенечное платье. Долгими вечерами и по нескольку раз перечитывала старые письма мужа, сыновей. И тогда ей казалось будто она говорит с ними. Иногда ее охватывали приступы тоски, страх одиночества. Бабка бросалась к сундуку, вытаскивала парадную форму мужа, обливаясь слезами, прижав к груди мундир, гладила эполеты, малиновые лампасы.

Успокоясь, становилась на круглый половичок и молилась. А иконы глядели на нее холодно и сурово.
Спозаранок бабка слышала, как мимо скакали верховые, грохотали подводы; станичники торопились в поле. Позже гурьбой проходили школьники. Днем становилось тихо. А вечером угрюмо и зловеще пряталось солнце за частоколом кладбищенских крестов. Мимо прогоняли стадо коров, овец. До поздней ночи пела и плясала молодежь. Потом все смолкало до утра. Лишь изредка жалобно скулил голодный пес.
В престольные праздники заунывно звонили в церкви, и Ульяна Андреевна крестилась на лампадный свет, а после вымученно улыбалась, глядя в темноту.
Потом начала тяготиться ночной тишиной. Она стала бояться скрипа двери, половиц, воя ветра в трубе, неясных звуков и шорохов на чердаке. Ей не спалось, и она опять падала на колени перед образами.
По вечерам она, опираясь на две палки, стала выходить в сад. Ей хотелось слушать человеческую речь, доносящуюся из переулков.
Люди, заметив ее крадущуюся, уходили, а бабка тоскливо глядела им вслед. Вечерами приходила толстая попадья, приносила в сумке еду, топила печь, варила лапшу, кашу, кормила собаку, заправляла маслом лампаду.
Вздыхала, слезно жаловалась:
— Говорят, будто скоро землицу нашу отнять сбираются.
Сады, огороды, скотинку. Господи! Что на белом свете делается?..
Хозяйка глядела на нее, полную, подвижную, беззвучно плакала и просила:
— Погадай, чадушка.
И каждый раз карты не сулили ничего доброго: одинокий долгий путь, скорую погибель, царствие на небесах.
Потом попадья уходила.
Есть не хотелось. Ломило в суставах, ныло в груди. Палки выпадали из рук, покачивало из стороны в сторону.

И вот однажды...
Утро было майское, солнечное. Бабка проснулась рано. Впервые за много месяцев изнутри через форточки распахнула ставни куреня. В комнаты ударили яркие лучи солнца, и у хозяйки закружилась голова. Она отшатнулась от окон и медленно опустилась на колени, облокотилась на сундук, стало легче. Все еще стоя на коленях, погладила крышку сундука. Взяла ключ, повернула два раза. Раздался дребезжащий звон. Открыла крышку. Остро запахло нафталином. Потянула на себя тюк бостона, пощупала его и обнаружила маленькие дырочки: моль поела. Потянула еще, там, кажется, нет. Подо¬шла ко второму сундуку — то же самое. Оглядела туго набитые и сверху взлохмаченные тюки в сундуках.
А вдруг никто из своих не вернется? Ведь с добром этим, за которое кровью сыновней заплачено, расставаться надо. Навсегда. И скоро, — душа чует и карты говорят, — скоро.
От этой мысли бабка содрогнулась.
Кому это достанется? Кому?
Услышала людской гомон. Показалось, где-то рядом внучка Любавка, ее голос.
Отдать все людям? Отдать. Только пусть молятся за меня и за них. За грехи наши земные: еще остались в станице ве¬рующие.
Схватила тюк, подняла резко и упала. Полежала, поползла к двери в коридор. Оперлась о притолоку, поднялась. В голове — шум, в глазах — темные круги. Дрожащими пальцами рванула на груди истлевшую рубашку, судорожно заглатывая сырой прелый воздух. Отдышалась. В прохладном коридоре полегчало. С улицы доносился детский крик. Лени¬во подошел пес, равнодушно лизнул руку, проковылял в даль¬ний угол.
Собравшись с силами, бабка открыла дверь на крыльцо и от свежего ветра чуть не задохнулась, а от резкого света потемнело в глазах, и она опустилась на колени, зашептала молитву. Попыталась дотянуться рукой до перил. Ей показа¬лось, что, если она дотянется, то встанет на ноги, сойдет по ступенькам. Напрягла последние силы, но не достала. Бабка хрипло выкрикнула, но дети на улице, как и прежде, разбежались. Собака ласкалась. Стало почему-то совсем-совсем легко. Много свежего воздуха, много света, звонко наперебой щебечут птицы. Ульяна Андреевна увидела чистое-чистое небо и яркое слепящее солнце с большим оранжевым кругом. Яркое, оно вдруг стало багроветь, темнеть и вот потухло совсем.
Пришел поп, отслужил скоренько молебен. Три старухи торопливо обмыли и одели сверстницу. Никто не всплакнул у гроба усопшей.
Могилу копали соседи. Вечером колхозный возчик подкатил на подводе, поставили на нее гроб. Соседские мальчишки и внучка Любавка, бросив играть в жмурки, перешептываясь и переглядываясь, тоже проводили подводу до кладбища. Позади всех ковылял пес.
Через день в доме бабки ничего не осталось — все дочиста выгребли попадья и кривой звонарь. В Совет отвезли только стулья и старую скамью.
А в полночь курень бабки вспыхнул. Соседи спохватились, лишь когда он сгорел дотла. Виновников поджога так и не нашли.
Двое суток на кладбище, не умолкая, выл пес, а потом и он куда-то пропал.

***

Книга «Тропы краеведа-2», Иван Ефимович Пузанов, рассказ «Бабка-Англичанка».
Подворье Братякиной Ульяны Андреевны в хуторе Ленин мне показал мой троюродный дядя, коренной житель хутора, Гугуев Анатолий Петрович.


Прикрепленный файл: ! - Подворье бабки-англичанки. Хутор Ленин 24.06.2016г.jpg
---
Ищу: Гугуевых, хутор Дубовый (Дубовой), Усть-Белокалитвенская, Донецкий округ.
Казьминых, хутор Кононов, Усть-Белокалитвенская.
Пащенко, хутор Грушевка, хутор Сибирьки (Морозовский район Ростовской обл).
Любимовых, пос.Новосуховый (Тацинский район).
← Назад    Вперед →Модератор: Орешек_Посад
Вверх ⇈
Вакансии проекта "Семейная реликвия"
(реклама)