VeraKavalУчастник Исследователь Усть-Куломской земли  Усть-Кулом Сообщений: 94 На сайте с 2023 г. Рейтинг: 22 | ПАПА
Кулöмдiнса зон
История из незавершённой книги
Посвящается отцу —
Паршукову Александру Федоровичу
(5.11.1951 г. — 20.10.1994 г.)
В ПОЕЗДЕ
— А что стало с вашим папой? Давно ушел в мир иной?
— Знаете, Аркадий Петрович, — в голосе Веры послышались нотки волнения, но она не позволила им прорваться наружу, а, наоборот, еще с большей силой ухватилась за свои слова. — Как только река полностью освобождалась ото льда, мы с братом бежали от дома бабушки по крутому склону к Вычегде, под ногами ржавая грязь от красной глины и слякоть, а мы довольные шустро спускались по уже совсем убитым брёвнам, которые уже вот-вот превратятся в щепки. Их, видимо, клали очень давно для благоустройства дороги к реке. Еще папин брат рассказывал, что это была главная в селе пешая дорога на Усть-Сысольск. И возраст ей давал 200 лет. Довольно широкая была, ныне она поросла травой и превращается в тропу. Я такой спуск из брёвен еще видала в глухой нашей деревне Дзёль лет десять назад. Слегка шокирована была. Попробуй на такой стиральной доске проедь, все колёса там же оставишь. А это была дорога к кладбищу.
Ну да ладно, заболталась. Так о чём я? – Задумалась Вера. А попутчик Аркадий Петрович, увлеченный рассказом, тут же ответил — про спуск к Вычегде.
Да-да, именно так, – и Вера продолжила. Там, на каменистом берегу, нас всегда ждал он — наш папа и его катер, рабочий, конечно, но он был наш. В этом месте была его стоянка и зимой, и летом. С высокой горы было видно, стоит катер или нет. Представляете, как яхта своя, по трапу подымишься, обойдешь его по палубе важная. Когда заходишь в каюту, там на буржуйке стоит большой чайник с очень крепким чаем. Это был самый вкусный чай, который я когда-либо пробовала. В воздухе всегда витал аромат солярки, которую тогда заливали вёдрами. Этот запах до сих пор напоминает мне о детстве, о беззаботности, радости.
Аркадий Петрович сидел напротив. Он не торопил, не перебивал, только смотрел тихо и внимательно.
— Вот это была жизнь… — продолжила Вера, и голос её стал чуть твёрже, воспоминания прибавляли ей сил. — Рыбалка с деревянными удочками из молодых веток, бесконечные пляжи вдоль реки. То всей толпой за ягодами, то за грибами, то на пляж: родственники, друзья, соседи, работники — все вместе, шумно, весело, так, что эхо над водой звенело от смеха. Вся палуба и каюта были полны людьми. А папа… Он сажал меня за штурвал, и я чувствовала себя настоящим капитаном огромного корабля.
Вера на мгновение закрыла глаза, и перед её мысленным взором снова возникла картина из детства: отцовская рука, лежащая на её маленькой ладони, которая держит штурвал. Ветерок нежно трепал её волосы, а внутри царило чувство полной безопасности и значимости, ведь ей доверили важную и почти священную задачу — управлять настоящим катером.
— О-о-о, а ещё по Вычегде ходила «Заря» — с азартом делилась Вера, — такой скоростной водомётный глиссер. Водомёт делал её «внедорожником» среди речных судов. «Заре» не нужны были ни причалы, ни пирсы — она подходила к любому песчаному берегу, могла даже выехать на него полкорпуса, высадить людей и уйти обратно в воду. Для мелководной, петляющей Вычегды с её коварными перекатами и обманчивыми отмелями — идеальное «речное маршрутное такси». Правда, в салоне ранних «Зарь» грохотал двигатель так, что разговаривать можно было только криком — шумно, как в автобусе, как по той самой дороге из брёвен, где каждый стык отдаётся в груди.
– Аркадий Петрович, была ли у вас «Заря» на Кубани?
— Не слышал о таком, и сердечно удивлён, — Аркадий Петрович снял очки, протёр их краем рубахи и бросил взгляд в окно, видимо надеялся отыскать отголоски той речной жизни. — А вот «Ракеты» — это наше, было такое. Крылатые, гоночные: разгонится — и корпус над водой, одни крылья в воде шумят. Три штуки у нас в пароходстве были, ходили от Краснодара вниз. Не «Заря», конечно: ей полметра воды хватало, да берег ей песчаный, а нашей «Ракете» подавай чистый фарватер, крылья у неё нежные, корягу словит — и всё, сезон стоит. Зато скорость! Это же не судно, это авиация, у которой крылья внизу. У нас одну — кстати, вот умора — на берег вытащили, и долго она у Тургеневского моста стояла памятником: ржавая, носом к реке, чудилось, словно сейчас оторвётся и улетит.
Он помолчал, постучал костяшками по столу, ухмыляясь, от этого его история становилась еще интереснее.
— Правда, у нас они долго не задержались. Река-то наша мелкая да хозяйственная: гравий, камень, баржи. Пассажиры к шестидесятым уже все на автобусы пересели — асфальт по правому берегу проложили, и всё, кончилась навигация как явление народное. «Ракете» без пассажиров делать нечего: красивая, быстрая — а везти некого. Вот её и вытащили на берег — и, смотри-ка, тем и спаслась: всё-таки памятник простоял дольше, чем рейсы... М-да, вернуть бы те времена и возродить речное судоходство. Вон сколько радости ты получила в детстве и до сих пор получаешь.
— Это правда. Незабываемое время. Как жаль, что у нас не догадались сделать так же памятник с «Зарёй» или с катером, — с сожалением произнесла Вера. — Может быть был бы местной достопримечательностью, как наглядный экспонат эпохи СССР. В девяностые годы река мелела, и глиссеры исчезли из Усть-Куломской земли. Какое всё же у меня было богатое детство! Сейчас же современные дети даже не имеют возможности прокатиться на лодке по воде — это слишком дорогое удовольствие. Лодку купи, мотор купи, бензином заправь, жилеты спасательные закупи, да на всю семью не напасёшься. Не всем по карману.
— Да, Вера, всё так и есть. — Аркадий Петрович нахмурившись покачал головой.
— Да, так и было, — продолжила она, стараясь удержать голос ровным. — Но самое интересное еще впереди, когда «Заря» проплывала рядом с катером, папа останавливал, заглушал двигатель, а мы, дети, ложились на диванчики‑скамейки и наслаждались этим укачиванием от сильных волн «Зари», как на настоящем море. Это был лучший аттракцион для всех — и для детей, и для взрослых, что купались на берегу реки, и для нас, детей, в катере. Мы хохотали, визжали и засыпали, а папа радовался, глядя на нас… И в этих моментах было столько тепла, продолжаю согревать ими душу.
Вера помолчала пару секунд, словно давая словам осесть, и продолжила:
— В 1994‑м зима пришла рано. Конец октября, Вычегда уже стыла, схватывалась тонкой, хрупкой коркой у берегов, а вода была ледяной, злой, будто сама природа готовилась к чему-то недоброму. Папа собрался на охоту за утками — прямо перед своим днём рождения. Взял с собой друга. Старшая сестра моя встретила его по дороге к реке. Они обнялись крепко в последний раз. Он ещё ей ответил, что сходит на охоту, а потом будет отдыхать. Вот уже более четверти века он наслаждается отдыхом на облоках. С другом они вышли вдвоём на лодке, катер перед зимой уже подняли на берег. Оба в тёплой зимней одежде, на ногах унты, ружья, еда, рюкзаки. Подготовились на славу, а вышло на беду.
Пальцы Веры медленно сжали край пледа, искали опору в этой простой, плюшевой ткани. — На живописном, крутом повороте реки в начале села Усть-Кулом от неудачного выстрела лодка перевернулась. И они оказались в ледяной воде. А мороз стоял уже надёжный. Снега прилично навалило. Мы дети в тот день в сугробах валялись. Отмечали день рождения Игоря Кузьминова.
Окунувшись в воду папу и друга сначала охватил страшный холод — он ударил, как морозный кулак, который выжимал из тела все силы, выстуживал до костей. А потом тело как будто привыкло, и стало так горячо — обманчиво горячо, предательски горячо, как бывает перед тем, как окончательно сдаться. Друг не умел плавать. А папа умел. И он не посмел оставить его одного. Он остался рядом, в этой ледяной воде, потому что бросить друга — это было для него страшнее любой смерти. Они звали на помощь, голоса срывались, и слёзы текли у обоих — от холода, от страха, от горького понимания, что смерть рядом и берег так близко, а добраться невозможно.
Вера провела пальцем по стеклу, чётко вычерчивая сердечко, будто хотела оставить на стекле тёплый след.
— Чтобы родные хотя бы смогли найти их тела, они обвязались цепью от лодки. В эти минуты они не думали о себе, о спасении, а просчитывали, как будет в горе близким, как тяжелее будет им, если оставить их в неизвестности, чтобы мама, все, кто ждал дома, обрели хоть какое-то, пусть горькое, но спокойствие.
Аркадий Петрович слушал, не перебивал. У Веры сами собой накатывались слёзы. Она держалась и не смела их вытирать, боясь показать свою слабость.
— Кто-то спустя время услышал их крики. Вытащил на берег, занёс в дом. Папа ещё был живой, ещё дышал. Когда приехала скорая, он всё ещё был с ними. Водителем скорой был друг семьи. Его шокировала эта встреча — будто сама судьба нарочно подстроила этот страшный момент. И в его смену умер папа. И он был тем, кто озвучил маме о гибели. Они с женой пришли в родительскую квартиру. Мы с братом были совсем ещё малышами. Мама от новости упала в обморок. Нам, детям, в тот вечер ничего не сказали. Но что-то тяжёлое почувствовали сразу.
Вера задумалась ненадолго, но вернулась к диалогу.
— Друг выжил. Папа — нет. Там, у перевёрнутой лодки, он говорил о семье, о том, как любит нас, — он прощался.
В купе повисло безмолвие — из воспоминаний, невыплаканных слёз, любви, которые не умещаются в слова, из тишины, которая бывает громче любого крика.
Мне было всего одиннадцать, когда папы не стало. Для всей семьи это был удар, после которого на ринге не поднимаются. Все ушли в себя, в шокирующий стопор и каждый замкнулся в себе, прятал боль. Трагедия встряхнула нас, оставила в душе глубокое, незаживающее горе. Но знаете, Аркадий Петрович, сколько лет ни прошло, любовь к папе не угасла ни у кого из родных. Время над ней не властно. И десять лет я ждала, когда зазвучит отцовский шаг — спокойный, уверенный, тот самый, с которым он заходил домой на второй этаж многоквартирного дома, громко стряхивая снег с обуви, торжественно объявляя: «Я вернулся, всё хорошо».
И тут уже было невозможно сдерживать слёз — они сами ручьём потекли по щекам Веры, тёплые и горькие.
— Я так благодарна папе за ту сказку, которую он мне подарил. Помните, Аркадий Петрович, как раньше самолёты-«кукурузники» летали?
— А чего ж не помнить? Помню! Такое не забудешь. Сам летал много раз.
Вот и мы с ним летим из Усть-Кулома в Сыктывкар, а он мне говорит: «Смотри в иллюминатор. Видишь бегемота?» А я не вижу. Болото как раз пролетали. И, чтоб ему показать, какая я молодец, отвечаю: «Вижу!» Представляете, до взрослой жизни верила, что бегемоты обитают на коми земле.
Задорно засмеялась Вера — и смех этот был как солнечный луч, прорвавшийся сквозь тучи.
— Зайцы мне передавали из лесу конфеты. Папа вселил в меня веру в чудеса, и она с каждым днём всё сильне, даже когда мир кажется серым и холодным, — я свято верю в чудо.
Поезд мягко качнулся, будто сам согласился с её словами, будто тоже хотел сказать: «Ты права, верь».
— И знаете, Аркадий Петрович, моё имя — это его желание, его рук дело. Меня ждали Ваней, родилась — величали Машей, а папа побежал в ЗАГС и записал меня Верой. Поэтому и иду по жизни с верой в чудеса, в людей, в то, что хорошее обязательно есть, даже если его не видно сразу. Папа всегда в моём сердце. И хочу, чтобы каждый знал такую любовь, над которой время не властно… Пусть она будет у всех. Спасибо ему за время. За жизнь. За то, что научил видеть чудо в самом обычном дне. И за то, что даже в самую страшную минуту он остался верным себе и тем, кого любил. За то, что не оставил друга. За то, что думал о нас. За то, что любил.
Аркадий Петрович долго молчал. Он не искал слов — в такие минуты любые слова кажутся слишком лёгкими, потому что не могут удержать в себе всю тяжесть и всю светлость чужого горя. Потом медленно, бережно протянул руку и чуть коснулся пальцами её руки — не крепко, а едва-едва, как касаются чего-то очень дорогого и хрупкого.
— Царствие Небесное твоему отцу, Вера, — тихо произнёс он — Достойный был человек. Не просто отец — он тебе целый мир подарил. И не какой-то там далёкий, недосягаемый, а свой, северный, речной, живой. С запахом солярки, с плеском волн, с этими его бегемотами на болоте… Это ведь тоже труд — научить ребёнка видеть чудо в самой обычной земле. И он за свой маленький срок сумел.
Вера с улыбкой кивнула — не словами, а всем своим существом.
— И знаешь, что ещё в нём было достойного, — продолжил Аркадий Петрович. — Он и в самую последнюю минуту остался настоящим. Не о себе думал, не о том, как спастись любой ценой, а о друге. Не бросил. Это ведь не каждый сможет. Это не сила мышц, Вера, это сила сердца. И то, что он о семье своей помнил, даже когда сам уже едва дышал… Это и есть настоящая любовь.
Он остановился, и слова медленно оседали в воздухе купе, становясь частью чего-то огромного, вечного.
— Пусть покоится с миром. Царствие Небесное. И пусть знает там, на небесах, что дочь его не забыла. Что ты не просто помнишь, а живёшь так, как он хотел: с верой в чудо, с теплом к людям, с умением держать курс, даже когда штормит.
— Спасибо вам, Аркадий Петрович, — прошептала она. — Так хорошо, когда кто-то говорит о нём не как о строчке в свидетельстве о смерти, а как о живом человеке. Как о том, кто умел любить и умел быть рядом.
Аркадий Петрович тоже улыбнулся — по-свойски, по-отечески, как умеют улыбаться люди, которые знают цену словам.
— Он с тобой, Вера. Не в прошлом, а рядом. В каждом твоём шаге, в каждом добром слове, в том, как ты умеешь видеть свет там, где другие видят только сумерки. Пусть это греет тебя. И пусть его любовь будет тебе опорой, сколько бы вёрст ни осталось впереди.
И Вера вдруг почувствовала, как внутри, там, где ещё минуту назад была только холодная пустота, разливается сильное чувство любви и благодарности. Она глубоко вздохнула, впервые за долгое время, и твёрдо сказала:
— Я буду, Аркадий Петрович. Я буду держать курс.
Поздняя ночь опустилась на поезд, как мягкое одеяло: приглушила звуки, сгладила острые углы, сделала всё вокруг по-домашнему уютнее. Даже стук колёс теперь звучал не как торопливый рассказ, а как колыбельная, убаюкивающая усталый день.
— Пора отдыхать, Вера, — негромко сказал Аркадий Петрович, глядя, как тонкая полоска лунного света ложится на столик между полками, будто серебряная дорожка через тьму. — Завтра нас ждёт длинный день, а ночь создана для того, чтобы собирать силы.
Вера чуть приподнялась на локте, посмотрела на него и вдруг рассмеялась — так искренне, что даже полумрак купе стал еще светлее.
— Вы знаете, Аркадий Петрович, ни единого слова от папы не помню, растворилось всё за 32 года: зато шахматы помню, шашки, как мы играли с ним, как собаку «дихлофосом» на лестничной площадке в подъезде травили от блох — бедная наша Сара. Как еще в живых осталась она. — От воспоминаний вместо сна она задорно залилась смехом. — Помню, как он со мной не выдерживал делать домашнее задание по математике — ему не хватало терпения. И помню, как была у него «ходячим принеси‑подай» и пультом от телевизора в квартире, всегда приносила что‑то другое, не то, что он просил, но за спиной тайком прятала то, что ему было необходимым. И через кривляния отдавала ему нужное. И за столом он очень строгий был — мы его и любили, и боялись. За баловство ложка сразу прилетала в лоб. Первое предупреждение – облизывание ложки, это уже для нас сигнал. Но я не помню, чтоб мы ложкой получали наказание, может старшие сёстры иное расскажут.
— Хороший у него был взгляд на вещи, — кивнул Аркадий Петрович, чуть прикрывая глаза, и в этом кивке было столько уважения и родного понимания, что зарядило Веру уверенностью на долгое время.
— Она устроилась поудобнее, подтянула плед и закрыла глаза. И уснула — спокойно, без тревог, зная, что её берегут сразу два человека: тот, кто сидит напротив, и тот, чей голос живёт в памяти, как два берега у одной реки.
— Спи, дочка, — прошептал Аркадий Петрович и тоже мигом уснул.
  ---
Каваль Вера |
