Генеалогия для начинающих

ЭТО НЕ КАРЕЛИЯ, но интересно ....


О ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИИ ТЯГЛОЙ ЗЕМЛИ В МОНАСТЫРСКОЙ ДЕРЕВНЕ
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.
(ПО МАТЕРИАЛАМ ИОСИФО-ВОЛОКОЛАМСКОГО И ПАФНУТЬЕВА-БОРОВСКОГО МОНАСТЫРЕЙ)

… Наиболее распространенным способом перераспределения надельной земли в монастырской деревне Центрального района в первой половине XVIII в. являлась передача («сдача») крестьянином всего или части своего тяглого участка другому с обязательным условием несения с этой земли всех государственных/вотчинных податей и повинностей. Такая передача обычно происходила вследствие разорения или старости владельца, отсутствия у него наследников, нехватки рабочего скота, ухода на заработки или перехода в другую деревню. «И за одиночеством своим … что у меня детей не имеется никого, тягла тянуть некем» или «брат мой умре, а лошадьми опал бес остатку» или «за малолетством детей своих тяглом владеть невмочь» - писали крестьяне, объясняя необходимость передачи земли, тем кто был в состоянии ее обрабатывать.
Сдача тягла – участка происходила при свидетелях и сопровождалась составлением договорного письма, в котором указывались наименование сдаваемых угодий (пашня, сенокос, росчисть, огород), их количество и сроки передачи: если крестьянин надеялся в ближайшие годы поправить свое положение, то земля сдавалась ненадолго (несколько лет), в противном случае срок ставился неопределенным («как понадобиться») или сделка заключалась «навечно», «без отниму». Иногда ее сопровождали словами: «И мне, и детям моим, и сродникам впредь до того тягла дела нет».
Характерно, что в договорных письмах не бывает сообщений о получении денег за сдаваемую землю. Владелец получал вознаграждение с приемщика тягла только за постройки, жилые или хозяйственные, если те находились на отчуждаемом участке. Это наблюдение в лишний раз подтверждает мнение о том, что в собственности крестьянского двора находились «хоромы», но никак не усадебная земля, на которой они стояли. В некоторых случаях распоряжение дворовыми постройками могло перейти к миру; так, община деревни Сурмино Звенигородского уезда продала избу и клеть своего крестьянина Тараса Филимонова, который, уйдя в «украинные города» по паспорту, оставил миру усадьбу в счет недоплаченных им подушных и рекрутских денег. Иногда при передаче земли «с хоромным строением» крестьяне выговаривали себе право жить в нем еще какое-то время: «И на усадьбе моей ему Ерофею (сдатчику тягла) жить в избе своей еще 15 лет, а мне Михайле его не сгонять». Крестьянин деревни Большое Стромиллово Волоколамского уезда Конон Федоров, отдавая свою усадьбу и пашню, выговорил себе условие, чтобы ему на той земле было оставлено место «под избу, да под овощ в огороде две грядки».
Передача тягла была одним из способов перераспределения земли внутри общины, который не следует смешивать с арендой. Арендные отношения в монастырской деревне встречались в это время гораздо реже. Сдатчиками земли за плату, как правило, являлись не бедствующие, а, наоборот, вполне зажиточные крестьяне, которые, таким образом, пускали в оборот излишние угодья, рассчитывая приобрести «прибыток немалый».
При передаче тяглых земель инициатива чаще всего исходила от самих крестьян; участие общины заключалось лишь в том, что ее выборное начальство ставилось об этом в известность. Совсем иначе складывались отношения если сдатчику не удавалось найти желающих принять у него землю. Последняя в таком случае поступала в мир, который на сходе решал вопрос о том кому ее передать. По этому поводу составлялся письменный приговор, подобный тому, что сохранился в делах крестьян деревни Желичной Тарусского уезда: «… и все мы приговорили, которые маломочные просили, чтобы с них тяглы сбавить и наложить на семьянистых, а именно сбавлено с Парфена Данилова, Самсона Лазарева, Климента Яковлева, а наложено той же деревни на Козьму Яковлева, Ипата Никитина, Константина Тарасова». Монастырские власти обычно не вмешивались в решения мира. Это происходило лишь тогда, когда сами крестьяне апеллировали к вотчинной администрации, находя действия общины по отношению к себе несправедливыми.
Мир распоряжался также запустевшими тяглыми участками, которые оставались ввиду бегства, смерти, отхода владельца или перевода его в нетяглые бобыли. Новому тяглецу в таких случаях обычно отходили все угодья прежнего хозяина (покосы, пашни, огороды) вместе «с двором, и с избой, и с клетью, и с посеянной рожью». Родственники умершего крестьянина могли наследовать его имущество, только если принимали оставленное тягло или хотя бы его часть. Нередко тяглая земля передавалась вместе с посевами. «По крестьянскому обыкновению», приемщик, которому отныне приходилось с этого участка «всякие подати и работу править», имел право и на его урожай.

Источник:
Вдовина Л.Н. Крестьянская община и монастырь в Центральной России в первой половине XVIII в.
М.: 1988.

Вот еще очень хорошая подборка и инструмент для поиска
СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ переписи

Клуб генеаголиков // Генеалогия и краеведение

#источники
Новые статьи из блога "Генеалогия Безымянного":
👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 1 https://dzen.ru/a/aUm1yGnJo1t_tHX0


👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 2 https://dzen.ru/a/aUq-8VlTDBVR7SDU



👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 3 https://dzen.ru/a/aVeN-ui0YXgR5gap


👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 4 https://dzen.ru/a/aV_kMSslZkA4E9ba



часть 5. https://dzen.ru/a/aWtMccSVJwK4ogZv


часть 6 https://dzen.ru/a/aWtMccSVJwK4ogZv

РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ГЛАЗАМИ ФРАНЦУЗСКИХ МЕМУАРИСТОВ (первая четверть XIX века)
Автор статьи: Новичкова Оксана Владимировна - Саратовский государственный университет, кафедра истории России.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: "...Невежество, в котором пребывает все крестьянское сословие, отметили практически все французы, побывавшие в России. «Умственный кругозор подобных существ ограничен», - читаем, например, у маркиза Пасторе. Следствием невежества мемуаристы считали излишнюю набожность русского крестьянина и суеверность. Вера в Бога русских людей трактовалась французами как некая врожденная и непоколебимая идея, на истинное понимание которой эти «полудикари» были неспособны, а потому придавали чрезмерное значение соблюдению обрядов, описания которых время от времени встречаются на страницах иностранных сочинений. Признавая религиозность русских, г-жа де Сталь, в отличие от большинства наблюдателей, не считала ее печальным следствием их непросвещенности, напротив, она рассматривала ее как наглядное проявление нравственной чистоты народа.
О невежестве, а также о беспечности русских свидетельствует присущий им фатализм, «схожий с фатализмом восточных стран, свойственный вообще всем народам, не вышедшим из некультурного состояния». Вера русских в предрешенность судьбы проявилась в языке, что и отметили иностранные наблюдатели. Так, они обратили внимание на распространенное выражение «Чему быть, того не миновать», которое для европейцев означало нежелание человека думать и решать самостоятельно, нести ответственность за свои поступки. Как пишет Фор, выражения «Бог знает» и «Господь знает» прекрасно сочетаются с милым русскому сердцу ничегонеделанием и являются тем аргументом, который легко разрешает все сомненья и трудности. «Не бойтесь», - говорит вам крестьянин при всяком случае не для того, чтобы вы не испытывали страха, а чтобы вы следовали его примеру - не думали».

Единодушно признавая малую образованность русского крестьянина, авторы расходились в оценке его умственных способностей. Так, согласно мнению Фора, русский народ не менее ленив умственно, чем физически. Автор убежден - то, как человек выглядит, в большей степени зависит от его душевного состояния, чем от черт внешности. Облик русского человека для француза свидетельствует о том, что внутри него ничего не происходит, что мысли его не тревожат. Его взгляд - пассивный и неопределенный; он безразличен к тому, что происходит вокруг.
Противоположное суждение высказывает Монтюле. На страницах его воспоминаний русский мужик предстает активным и любознательным. Монтюле пишет, что среди бурлящего водоворота, который его окружал, он всегда видел лишь остроумных и подвижных людей. По словам путешественника, на протяжении всей своей поездки он не нашел ни одного бестолкового человека. Лишь однажды наконец-таки он встретил почтальона, как ему показалось, с глупейшей физиономией, и обратился к нему со многими вопросами - все ответы, однако, были отменно умны. Подтверждение слов Монтюле об остроумии русского человека мы находим в воспоминаниях другого француза - Домерга, где он приводит свой диалог с русским мужиком, состоявшийся летом 1812 г., в период наступления французов. Отвечая на вопрос о причине начавшихся и длившихся вот уже несколько дней пожаров, крестьянин сказал с выражением глуповатой злобы, что огонь - это ожидание русскими Наполеона и французских солдат, которые хотят занять зимние квартиры в Москве. Поскольку мороз уже начинал ощущаться, они жгли свои дома. Домерга впечатлило то, что такие слова исходили от простого крестьянина.

С умственным и творческим потенциалом русского человека связывается его способность к подражанию - качество, подмеченное иностранными авторами в XVIII веке. Тогда оно оценивалось в основном отрицательно - как признак несамостоятельности. Со временем мнения разделились. Некоторые наблюдатели продолжают тенденцию предшествующего столетия в оценке этого свойства и Фор в том числе. Он признает, что русские ремесленники умело копируют произведения иностранных мастеров, изящные вещи, однако подчеркивает, что их работы поверхностны, в них не стоит искать качеств оригинала. Того же мнения придерживается пленный гарнизона Данцига: «Жители Рыльска (Курская губерния) более искусны в том, что касается рук, а не головы. Они превосходны в искусстве, о котором пока не могут судить, потому что они всего-навсего подражатели. Неуверенность в своем вкусе ведет к тому, что они не утруждают себя тем, чтобы чего-то достигнуть».
Однако начинали звучать и другие мнения. Способность к искусному копированию воспринималась и как проявление творческих способностей, которые пока не нашли своего всестороннего применения. «Если однажды они начнут творить, то станут одним из первых народов в мире!» - восклицает путешествующий по России Курвиль.

Не менее традиционным, чем констатация негативных качеств, присущих русскому человеку, о которых речь шла выше, было и признание того, что ему нельзя отказать в гостеприимстве и милосердии. Французов удивляло, насколько легко человек в России мог найти кров в совершенно чужом доме. «Нежданный гость не причиняет им больших неудобств; он ест вместе с ними, если ему предложили, или довольствуется своим хлебом с солью; он спит на скамье или на печи, как и все обитатели дома».
О милосердии русских много пишут французские военнопленные. Они оказались в России в тот момент, когда, по словам г-жи де Сталь, ярче всего проявляются черты народа. Наряду с жестокостью многие из них стали свидетелями разнообразных проявлений сочувственного отношения со стороны простого народа. «По мере того, как мы продвигались вглубь страны и очутились в так называемой Великороссии, мы замечали гораздо больше сердечной мягкости по отношению к себе со стороны местных крестьян. Те из них, которые приближались к нашим бивуакам, высказывали часто нам сочувствие, а иногда даже проявляли свое расположение и более реально. Женщины в особенности были жалостливы: простые крестьянки приносили нам свое платье, доставляли пищу и даже водку».
Подобные проявления чувствительности привлекали особое внимание и удивляли, поскольку рабство, с просветительской точки зрения, калечило душу человека, лишало его всех достоинств.

С одной стороны, французы сожалели о том, что подобные явления не так часто встречаются в цивилизованных обществах. С другой стороны, согласно их взглядам, получалось, что положительные качества народа были продолжением его недостатков. Русскому человеку легко было делиться тем, что он имел, поскольку у него отсутствовали честолюбивые планы и надежды когда-либо разбогатеть. «Нуждаясь лишь в самом необходимом, обладая ничем не защищенным имуществом, он живет одним днем и легко тратит то, что имеет»46.
Удивительным казалось французам, что, несмотря на свою лень и любовь ко сну, русские проявляли иногда живость. Военный врач Мерсье отмечает также в народе сильное влечение к разным играм и упражнениям в силе и ловкости, сопряженным иногда с опасностью. К подобным развлечениям он относит качели - летом, ледяные горы - зимой и танцы.
Одной из наиболее характерных черт русского человека Сталь считает страстность. Это качество предопределяет крайние проявления как всего лучшего, что есть в русском человеке, так и худшего.

Среди физических качеств русского человека, обусловленных климатом, авторы отмечают выносливость. «Они чувствуют себя одинаково в дороге, будь то ненастье, самая страшная буря, или же прекрасная погода. Они родились под этим небом, оно для них родное. Они могут путешествовать днем и ночью, на протяжении нескольких месяцев сряду, спать под открытым небом в самое суровое время года, и все это без малейших усилий - для них это естественное положение вещей».
В наибольшей степени это качество проявилось в характере русского военного, на котором французы останавливались особо, чему способствовали обстоятельства войны 1812 г. Помимо выносливости авторы признавали за солдатом такие боевые качества, как отвагу и умение выживать в самой невыносимой обстановке. «Русский солдат признан одним из лучших в Европе <...> он противостоит усталости, стойко переносит мороз и жару, голод и жажду». Свое отношение г-жа де Сталь определила так: «Русские солдаты переносят все тяготы, которые сулят им климат и войны, почти так же терпеливо, как калмыки». Для писательницы это наблюдение крайне важно, поскольку для нее солдатское сословие являлось неотъемлемой частью нации, которой, следовательно, в неменьшей мере было присуще презрение к внешним трудностям и физическим страданиям, что, в свою очередь, рассматривалось Сталь как предзнаменование больших свершений.

Пытаясь найти ответ на вопрос о том, что же двигало русским солдатом на войне, французы исключали из ряда побудительных мотивов стремление к славе: «Он не восприимчив к тому энтузиазму, который рождает блестящие подвиги: тому, кто родился рабом и кого железная рука постоянно удерживает в границах рабства, должна быть чужда любовь к славе». В этих же строках и содержится ответ на вопрос. Привычка к рабскому подчинению и вытекающие из нее страх и вера в предопределенность судьбы определили военные качества русского солдата. Так, участник русской кампании Пьер-Луи Родерер пишет, что привычка к рабству сделала из русского крестьянина очень покорного солдата, в котором больше послушания, чем храбрости. Сравнивая французских и русских солдат, автор приходит к выводу, что мужество его соотечественников осознанно, а русских - нет, поскольку «мужество французских солдат вызвано мыслями о чести, мужество же русских солдат держится на сильной дисциплине». Пассивно послушными кажутся солдаты и Домергу. Рассуждая о невероятной выносливости и стойкости русских солдат, авторы рисуют образ некоего механического существа, которому чуждо все человеческое.

Совершенно иного взгляда придерживаются Жермена де Сталь и другой французский литератор - Дюпре де Сен Мор. Для них русский солдат, как и крестьянин, чрезвычайно чувствителен к хорошему обращению. Писательница находит подтверждение своего предположения в русской военной истории. Именно это качество, по ее мнению, понял и использовал великий русский полководец: «Секрет Суворова в управлении настроением солдат заключался в отождествлении себя с ними и убеждении их в том, что он относился к ним как к своим детям». Соответственно, Сталь была убеждена, что на войне русским человеком двигало не ощущение безысходности, а искренние чувства: «Он привязывается к офицерам и пренебрегает тысячами опасностей, чтобы оградить их от опасности и доказать им свою преданность». Дюпре также пишет об исключительной преданности солдат своим командирам. За полным самоотречением, по его мнению, стоит нечто большее, чем чувство воинского долга. Автор полагает ошибочным относить их храбрость лишь к дисциплине и верить в то, что им чуждо чувство чести. События войны 1812 г., по его мнению, полностью опровергли это легковесное утверждение.

В образе русского офицера, нарисованного пленными, безусловно, сказалось чувство ущемленной гордости. В характере русского офицера Родерер особо подчеркивает отсутствие у него чувства собственного достоинства и понятия чести. Дикие нравы страны в целом в полной мере отразились в характере офицеров: «Грязь и фанфаронство характерны для большинства русских офицеров: почти все они игроки и пьяницы. В Вильне многие из них обедали на постоялом дворе и уходили, не расплатившись. Нужно было их заставлять присоединяться к своим полкам. Эти господа почти никогда не бьются на дуэли, но зачастую дерутся кулаками. Они боятся Сибири, но не бесчестья». Лишь очень немногие, по свидетельству того же автора, отличаются хорошим воспитанием и гуманностью, среди них особо выделяются те, кто побывал в плену во Франции. Интересно, что об этом же пишет и Мерсье, правда, в отношении солдат. Рассказывая о смене конвоя под Кирсановым, он особо подчеркивает тот факт, что теперь их сопровождали ветераны русской армии, принимавшие участие в итальянских и швейцарских походах Суворова. Многим из них пришлось самим побывать в плену во Франции. Эти солдаты сохранили самые приятные воспоминания о своем пребывании во Франции. От всех остальных этих солдат отличало то, что «при всей своей суровости они обладали сердцем, доступным общечеловеческим чувствам». Таким образом, авторы подчеркивали облагораживающее влияние страны с более высоким уровнем развития цивилизации.
О позиции г-жи де Сталь стоит сказать отдельно. В ее глазах вопрос о качествах русского военного имел особую значимость. Она единственная из авторов судила не с позиции неприятеля. Для нее чрезвычайно важно было верить в то, что «сердцами русских безраздельно владеет религиозный и военный дух, источник прекраснейших человеческих деяний». Для г-жи де Сталь русские были «нацией воинов», о которых следовало судить по солдатам и по тому сословию, откуда их набирают.

У русских дворян всегда величественный вид. На страницах воспоминаний Фора русское дворянство в полной мере соответствует утверждению Монтескье, что «всякий ленивый народ отличается важностью, ибо те, кто не работает, считают себя как бы владыками тех, кто работает». В условиях всеобщего подчинения и лести, при отсутствии серьезных жизненных трудностей, которые приходилось бы преодолевать, представители привилегированного сословия прониклись сознанием собственной исключительности и совершенно искренне поверили, что ни у кого нет больше ума и больше достоинств, чем у них, и что они достигли всего, к чему может стремиться человек. В результате самодовольство придало их облику выражение, полностью отсутствующее во внешности крестьян. Насколько одни казались проникнутыми ощущением собственного ничтожества, настолько другие были довольны собой.
Русские дворяне проводили свою жизнь в абсолютном безделье, не доставляя, с точки зрения европейца, удовольствия ни уму, ни сердцу. Пытаясь развеять повседневное однообразие, они искали развлечений, которые могли доставить им еда, охота и приезды гостей. Потребностью в новых впечатлениях и желанием вырваться из домашней скуки объясняли французы и любовь русских к путешествиям, будь то поездка за границу или к соседу. Как сказал Фор: «Они ездят повсюду. Они ездят в гости тем чаще, чем меньше они находят себе занятий, и, соответственно, чем дольше тянется время».

Одним из основных развлечений дворянина были приемы гостей. Французы неоднозначно оценивали русское гостеприимство. Можно проследить непосредственную связь между высказанными суждениями и тем, как сложилась жизнь иностранцев в России. Те, к кому судьба была менее благосклонна, воспринимали гостеприимство как показную щедрость и расточительность, свойственные тем русским, кому богатство достается легко. Другие иностранцы, у кого сложились теплые отношения с местным обществом, видели в гостеприимстве проявления искренности и радушия. Так, г-жа де Сталь пишет: «Русские с первого дня оказывают чужестранцу прием столь любезный, что с первого же дня кажется, будто знаешь их целую вечность, однако же, знакомство это не может сделаться более коротким и по прошествии десяти лет»...."
(ОКОНЧАНИЕ СТАТЬИ В КОММЕНТАРИЯХ ПОД ПОСТОМ)
ОКОНЧАНИЕ статьи
РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ГЛАЗАМИ ФРАНЦУЗСКИХ МЕМУАРИСТОВ (первая четверть XIX века)
Автор статьи: Новичкова Оксана Владимировна - Саратовский государственный университет, кафедра истории России.
"...В то же время многочисленные собрания обратили внимание французов на такие особенности характера русского дворянина, как отсутствие склонности к серьезным размышлениям, поверхностность суждений и чувств. Череда приемов, свидетелем которых стал Фор, привела его к выводу, что нигде не ценят радостей общения так, как в России, поскольку они являются спасением от скуки, в которой существует благородное сословие. Не способствовала формированию склонности к серьезным занятиям, развитию способностей сама атмосфера русского собрания. Совершенно иную роль играло общество во Франции, где люди необразованные, «вращаясь в обществе аристократов и слушая их беседы, разом и острые, и серьезные, научались в свете тому, чего не могли почерпнуть из книг».

Жермена де Сталь отметила, что русские обычно охотно поддерживали разговор, однако, их речи не выражали ни мыслей, ни чувств говорящего, а свидетельствовали исключительно об учтивости. «Русские не умеют вкладывать в разговор ни душу, ни ум». Интересно, что одной из причин, по которым светское общение в России не радует ни блеском ума, ни задушевностью разговора, ни утонченностью нравов, ни учтивостью форм, мадам де Сталь называет чрезмерную страстность русского народа. Это качество не позволяет ему «любить мысли сколько-нибудь отвлеченные; русских забавляют только факты; до сих пор у них не находилось ни времени, ни вкуса для перехода от фактов к обобщениям». Писательница также пишет, что в обыкновенной жизни русские - само непостоянство. Они не способны долго восхищаться одними и теми же людьми, одними и теми же повелителями. По ее мнению, неизменность чувств и суждений есть плод повседневных спокойных рассуждений, «русские же, как все народы, существующие под властью деспотической, более склонны к притворству, нежели к раздумьям».

Разговоры о предметах внешних наводили французов на мысль о скрытности русских, вполне понятной в условиях деспотического государства, где всякая яркая мысль была более или менее опасна, где все наблюдали друг за другом. «Быть может, - рассуждает де Сталь, - непривычка русских к обсуждению в обществе предметов сколько-нибудь значительных есть не что иное, как следствие великой осторожности, к которой приучает людей правление деспотическое. Именно этой сдержанностью, которая при иных царствованиях была им более чем необходима, и объясняется, по-видимому, нежелание говорить правду, им приписываемое».
С другой стороны, отсутствие склонности к размышлениям, по мнению французов, могло быть следствием малой образованности русских дворян. Вообще невежество, которое французы отмечают как в народной среде, так и в привилегированном сословии, воспринимается ими как одна из черт, характеризующих деспотическое государство, в котором «безоговорочное повиновение предполагает невежество не только в том, кто повинуется, но и в том, кто повелевает: ему незачем размышлять, сомневаться и обсуждать, когда достаточно только приказать».

Между тем иностранцы признавали у русских природный ум и богатое воображение. Последнее особенно интересно, если вспомнить, что авторы предшествующего столетия, в частности Шапп д'Отрош, писал, что «в России воображение так же редко, как гений». Монтюле считает, что у русского много воображения, которому он дает полную свободу и редко сдерживает. По мнению г-жи де Сталь, русские наделены восточным воображением. Правда, писательница тут же уточняет, что оно до сих пор не проявилось ни в изящных искусствах, ни в поэзии. «Русские очень быстро продвигаются во всех сферах до известной точки, но далее не идут. Первый шаг делается под влиянием порыва, для второго же потребны мысли, меж тем русские, в отличие от народов Севера, до сих пор выказывали очень малую склонность к размышлениям».

Отмечая в русских умственную лень, Фор полагал, что она была неизбежной в условиях праздного образа жизни русского дворянства. Не получая пищи для развития, ум терял свою силу и по прошествии определенного периода времени настолько ослабевал, что мысль о каком-либо занятии начинала отталкивать и утомлять. Ни один предмет уже не мог заинтересовать настолько, чтобы навести на размышления. Кроме того, в России, по мысли Фора, есть еще одно условие, не способствующее совершенствованию ума, - огромные пространства страны. Поскольку, чтобы обменяться мыслями, человеку необходимо преодолеть значительные расстояния, пересекая которые он оказывается во власти скуки. Таким образом, по мысли автора, густонаселенные страны намного больше способствуют развитию мысли.

Подобное бесцельное времяпрепровождение не вызывало сочувствия у французов. То, что на взгляд русского современника является «безгрешной скукой, непорочной сонливостью, неразорительной обжорливостью, отдыхом пытливому уму и покоем тревожному сердцу», для большинства иностранных наблюдателей служило очередным доказательством губительного влияния крепостного права на нравственное развитие человека.
В целом, за разнообразием характеристик, данных французами представителям российских сословий, можно различить некоторые черты, свойственные русскому человеку, независимо от его социального статуса, как, например, лень (праздность), пристрастие к крепким напиткам, невежество и вместе с тем гибкий ум, богатое воображение, гостеприимство. В оценках авторами русского национального характера чувствуется сильное влияние сформировавшихся в предыдущие столетия стереотипов. Мемуаристы, стремящиеся смягчить негативный образ русского человека и акцентировать внимание читателей на его добродетелях, составляют явное меньшинство. Доминирующим остается представление о русском человеке как о существе, слепленном из пороков вследствие искажающего влияния на характер деспотизма и крепостного права."

СМЕРТНОСТЬ СКОТА И ГЕНЕАЛОГИЯ

Ну правда, казалось бы, как они соотносятся?

Я тоже не видела связи и пропускала эти названия в описях, а выяснилось, что "Сведения о количестве и смертности скота" могут быть очень даже информативны)

Спасибо заказчикам, которые порой открывают мне новые горизонты и возможности.

Итак, документы Московской губернской земской управы (не забывайте, что такие управы были во всех регионах) бывают просто незаменимы: я рассказывала о

🔸подворных переписях 1869-1871 годов (содержат посемейные списки, указано хозяйство и занятия членов семьи)
🔸подворных переписях 1883 года (только имена глав семейств, а также количество членов семьи, количество грамотных, хозяйство)
🔸оценочных ведомостях обязательного страхования (имена глав семейств, описание строений и их оценка)

Есть и другие документы.

А вот "Сведения о количестве и смертности скота" по волостям по годам, оказались не общей статистикой, а вполне конкретной переписью.

Эти документы составлены по селениям. Указаны имена, отчества (иногда и фамилия) Всех хозяев крестьянского селения. Вписаны крестьяне, считая бобылей, бездомных солдат, не имеющих скота и т.п. (Лица некрестьянского сословия не вписывались)

"Против фамилии каждого домохозяина в настоящем списке находятся две строки. В верхней строке следует вписывать количество скота, который был на лицо у этого домозозяина в Егорьев день (23 апреля),В нижней строке вписывается количество скота, павшего в течение всего предыдущего года с Егорьева дня."
Также указывалось число украденных лошадей.

Как и обычно, для поиска дел (в основном относятся к 1911-1913 годам, но есть и другие) нужно знать уезд и волость.

Пример из дела ЦГАМ Ф. 184 оп. 10 д .977

https://vk.com/al_feed.php?w=wall-212183616_5792

Наиболее подходящим временем для заключения браков, а, следовательно, и сватовства считались осень и зима, особенно большие праздники, приходящиеся
на это время. Свадьбу играли после просватания невесты.

Обычно этот срок колебался от трех дней до двух неделе. В Шуе, например, было записано сообщение, что от сватовства до венчания проходило больше недели: в первый день проходило предварительное сватовство, во второй день – собственно сватовство, в третий день – приказ, четвертый – сговор, пятый, шестой и седьмой
дни – невеста ходила в баню, а жених наведывался к ней на чаепитие.

Общая же продолжительность собственно свадеб у карелов была не более 1–3 дней. Как
исключение, выглядит свадьба вохтозерской сказительницы А. Никифоровой, назвавшей свою свадьбу «длинной»: от сватовства до венчания прошло более трех недель.

Среди зарегистрированных браков в православных приходах Олонецкой губ. за 1793–1905 гг. самыми «брачными» месяцами были январь и февраль, а абсолютно безбрачными – декабрь и март.

Безусловно, эти данные объясняются постами: Рождественским – в декабре и Великим – в марте. По наставлению Церкви, к постоянным запретам для венчания относились все четыре поста:

Великий, Петров, Успенский и Филиппов (Рождественский)283

Минвалеев С. А.
"Традиционные обряды жизненного цикла карелов - людиков в свете сравнительно - исторического анализа".

***

Участники обряда просватанья. Кондабережная. 1926 г. Репродукция. Кижи. Оригинал: Институт истории материальной культуры РАН.
#karelians@myrskyn