Генеалогия для начинающих

продолжение
КРЕПОСТНЫЕ КРЕСТЬЯНЕ
Посессионные крестьяне — категория крепостных крестьян в Российской империи XVIII — первой половине XIX века, закреплённых за посессионными мануфактурами.

Категория посессионных крестьян была введена при Петре I в 1721 году в связи с необходимостью обеспечить рабочими растущую крупную мануфактуру. Посессионные крестьяне не могли продаваться отдельно от предприятия.


В состав посессионных крестьян входили:

купленные к «фабрикам» крестьяне;

«вечноотданные» по указу 7 января 1736 года (по нему владельцы мануфактур и заводов получили право оставить у себя пришлых и беглых, государственных, помещичьих и монастырских крестьян, обучившихся мастерству, он также предусматривал выплату определённых денежных сумм за них их бывшим владельцам (то есть вольнонаёмные рабочие стали крепостными работодателей), этот же указ разрешал покупку крестьян к мануфактурам и заводам только «без земли и не целыми деревнями»);

казённые мастеровые, переданные владельцам посессионных мануфактур.

После отмены крепостного права, согласно дополнительным правилам 1863 года «О мерах к обеспечению фабричных людей, приписанных к владельческим фабрикам, и освобождение владельцев посессионных фабрик от условий посессионного владения» определялось, что владельцы посессионных фабрик, при которых состояли крестьяне, приписные от казны, освобождались от условий посессионного владения.
Помещичьи крестьяне — крепостные крестьяне, принадлежавшие на правах собственности дворянам-помещикам. Являлись наиболее многочисленной категорией крестьянства Российской империи — в 1859 году — 23 млн человек обоего пола.

Жили на землях помещика, пользовались отведёнными им земельными наделами. Не имели личной свободы: их могли перепродать, передать по наследству, принудительно переселить. Уплачивали налог за пользование землёй не в казну Российской империи, а лично владельцу этой земли.

Однодворческие крестьяне — крестьяне Российской империи, принадлежащие однодворцам. Однодворцы могли владеть землёй (крестьянам, за исключением отдельных северорусских местностей и Смоленска, это не разрешалось). Это право однодворцам давало их происхождение от служилых людей.

Фактически, однодворческие крестьяне являлись особой категорией крепостного крестьянства Российской империи.

Положение однодворческих крестьян во многом отличалось от положения помещичьих крестьян — крепостных крестьян, принадлежащих на правах собственности дворянам-помещикам.

Со своими крестьянами однодворцы, как правило, жили одним двором. «Жили мы со своими крестьянами в одной избе… Барин спал на лавке, а мужик под лавкой… Ели из одной миски, работали вместе, вместе лапти ковыряли, а всё-таки барами нас величали», — так утверждает один из однодворцев того времени.

Первоначально крепостные крестьяне появились в однодворческой среде, главным образом, путём пожалования низшим служилым людям населённых имений.

Впоследствии численность однодворческих крестьян увеличивалась припиской к однодворцам дворян, покупкой крестьян у дворян, получением их по наследству и т. д.

Первоначально однодворческие крестьяне, как и помещичьи, платили в казну лишь подушную подать. Межевыми инструкциями предполагалось взимать с них, как и с их владельцев, налог на содержание ландмилиции, осуществлено это было в 1786 году, а в 1787 году постановлено не освобождать их от оброка и в том случае, если они перейдут по наследству к однодворцам, дослужившимся до офицерских чинов и зачислившимся в дворянское сословие. В 1827 году однодворческие крестьяне освобождены от оброка по тому соображению, что они несут повинность, аналогичную своим владельцам.

Однодворцы могли продавать крестьян только лицам своего звания, покупать — также лишь у них. Сенатским указом 1794 г. им было запрещено отпускать крестьян на волю, на том основании, что они состоят с ними в одинаковом подушном окладе, а право освобождать крестьян составляет привилегию дворянства; в 1809 г. запрещение это отменено, как «не заключающее достаточных причин».

В 1842 году однодворцам разрешено ходатайствовать о ссылке крестьян за дурное поведение и дерзкие поступки в Сибирь на поселение.

В 1820-30 годах, однодворцы, переселявшиеся в Сибирь и на Кавказ, брали с собой и своих крестьян, которые, впоследствии были зачислены в линейные казаки (см. Кавказское линейное казачье войско и Сибирское линейное войско).
Временнообязанные крестьяне — категория бывших помещичьих крестьян в России XIX века, получивших личную свободу после отмены крепостного права в 1861 году, но не выкупивших землю у помещика и продолжавших исполнять оброк или барщину за пользование помещичьей землёй.

Статус временнообязанных был установлен «Положениями» Александра II от 19 февраля 1861 года. Для каждой области были выпущены «Местные положения», которые учитывали специфику региона.

Временнообязанные крестьяне имели право на: обработку земли, которую им выделил помещик;
получение продуктов с этого земельного надела; личную свободу; получение земли в единоличное пользование после уплаты выкупного платежа.

Крестьянские дома, постройки и всё движимое имущество были признаны их личной собственностью.

За пользование землёй временнообязанные крестьяне несли повинности в пользу помещика:

Уплата оброка — за полный надел устанавливался оброк от 8 до 12 рублей в год. Отработка барщины — за полный надел крестьянину полагалось отработать на барщине не более 40 мужских и 30 женских дней в год.

С 1 января 1883 года по закону от 28 декабря 1881 года переход к выкупу стал обязательным для временнообязанных крестьян. Однако это относилось только к крестьянам в центральных областях империи. На окраинах временнообязанное состояние крестьян сохранялось вплоть до 1912–1913 годов.
Горнозаводские крестьяне — разряд крепостных крестьян в России, обязанных, кроме занятия земледелием, работать на горных заводах.

Возникли в XVII веке в связи с зарождением горной промышленности на Урале, в Карелии и частично на Алтае. Как и все остальные крестьяне, эти люди получили личную свободу в ходе реформы 1861 года.
Крестьяне-дарственники — бывшие крепостные крестьяне в России получившие в результате Крестьянской реформы 1861 года дарственные наделы.

Крестьяне-дарственники появились в основном в начале 1860-х гг., главным образом в чернозёмных губерниях, где в большинстве случаев были сравнительно низкие арендные и продажные цены на землю и высокая плата за с.-х. работы. Помещики, чаще всего крупные, шли на предоставление дарственных наделов с целью сохранить в своей собственности побольше земли и закрепить на местах дешевую рабочую силу. Со своей стороны, крестьяне в получении дарственных наделов зачастую видели реальную и скорую возможность прекращения зависимых отношений с помещиком и получения полной хозяйственной самостоятельности без выкупных платежей и круговой поруки. Борьба за получение дарственных наделов была одним из направлений крестьянского движения начала 60-х гг.

Общее число крестьян-дарственников к началу 80-х гг. составляло в 32 губерниях Европейской России 500—525 тыс. ревизских душ.
Задельные крестьяне — в Российской империи до отмены крепостного права в 1861 году — освобождённые от барщины крестьяне, которым помещики платили за их работу по соглашению деньгами, хлебом или иными продуктами. Задельная плата выплачивалась по количеству выполненной работы, то есть сдельно.

Лексикограф Владимир Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» приводит другое определение задельных крестьян как крестьян, работавших на барщине и освобождённых от выплаты оброка. Аналогично государственный деятель Михаил Позен в своём проекте крестьянской реформы называет барщинные имения «задельными».

Дворовые крестьяне (дворовые люди, дворня) — особый разряд крепостных крестьян, которых помещики использовали в качестве домашней прислуги в усадьбе. В конце XVII — первой половине XIX века дворовые не имели земельных наделов и жили полностью на содержании хозяев.

Некоторые виды дворовых:

Дворецкий — следил за порядком в доме, за подачей блюд при обеде.
Камердинеры — комнатные слуги.
Стремянные — слуги на конях, сопровождавшие хозяев во время их поездок верхом, в том числе на охоте.
Казачки — мальчики-слуги в усадьбе, одетые в казачий костюмчик.

Помещик был полным хозяином для дворовых, за малейшие повинности их преследовали избиения, лишение имущества, телесные наказания.

Статус дворовых чаще всего был наследуемым: дети дворовых тоже становились дворовыми, а не пахотными, барщинными крестьянами. В ревизиях и других учётных документах дворовых считали отдельно от крестьян.

Содержание работ дворовых было разнообразным: работа по дому, саду, готовка пищи и заготовка припасов, присмотр за детьми, некоторые ремесленные работы (пошив одежды, обуви), содержание скота, выполнение мелких поручений. В редких случаях в отдельных имениях на поля выгоняли и дворовых, когда наступала жаркая пора уборки урожая.

В 1797 году вышел указ Павла I о запрещении продажи дворовых людей и безземельных крестьян.
В 1858 году вышел указ Николая I о запрещении помещикам переводить крестьян в дворовые люди.
При освобождении в 1861 году дворовые не получали земельный надел.
ОБЯЗАННЫЕ КРЕСТЬЯНЕ
Обязанные крестьяне — бывшие крепостные крестьяне в России, перешедшие на договорные отношения с помещиками на основании указа 2 (14) апреля 1842 года. Указ явился итогом работы секретного комитета, учрежденного 10 ноября 1839 года для определения условий освобождения крестьян, независимо от указа о вольных хлебопашцах.

По соглашению помещиков с крестьянами, утверждавшемуся правительством, крестьяне приобретали личную свободу. За помещиками сохранялось право вотчинной полиции. Земля оставалась в собственности помещика, предоставлявшего крестьянам надел за «соразмерный» оброк или барщину.

Старожильцы — категория крестьян феодальной Руси XIV—XVII веков. Термин «старожильцы» в этом значении встречается в источниках XIV—XVII веках. Появился в XIV веке в силу необходимости отмежевать старинных феодально-зависимых крестьян от увеличившейся массы «новоприходцев».

Старожильцы являлись исконными тяглыми крестьянами, жившими на определённых земельных участках. В XV веке старожильцы пользовались правом свободного перехода (до Судебника 1497 года), но находились в наиболее прочной зависимости от феодалов. Впоследствии же оформление их состояния в крепостное шло наиболее быстро. В источниках XIV—XV веках старожильцы противопоставлялись «людям пришлым из иных княжений» и «людям окупленным».

Старожильцами назывались и старинные, уважаемые и активные члены общины. Старожильцы были основной частью феодально-зависимого крестьянского населения Северо-Восточной Руси.
Новоприходцы — «новопорядчики», категория феодально-зависимого населения в Русском государстве в XV—XVII веках. «Новоприходцы», в отличие от старожильцев, были обедневшие крестьяне, чаще всего утратившие свой земельный надел и не имевшие средств вести собственное хозяйство. Они селились на земле феодала, заключали с ним договор («порядную запись»), по которому по истечении льготных лет они обязаны были нести государственное тягло и повинности в пользу феодала и становились равными крестьянам-старожильцам.
Тяглые крестьяне — в России XV—XVIII веков и в Великом княжестве Литовском категория крестьян, обязанных платить государственные налоги и выполнять государственные повинности (тягло). В разряд тяглых крестьян в России входили частновладельческие и черносошные крестьяне, со 2-й половины XVII века — бобыли и халупники, а с начала XVIII века — холопы. С введением в 1724 году подушной подати стали частью податных сословий.
Бобыли — в Русском государстве XV — начала XVIII вв. одинокие крестьяне, не имеющие земельного надела (бестягольный, нетяглый, то есть не несущий государственных повинностей).

Назывались также «кутниками» в восточных губерниях по социальному и налоговому положению близки к сословию тептярей.

Со 2-й половины XV века появились частновладельческие сельские и городские бобыли, занимавшиеся земледелием, ремеслом, мелкой торговлей или работавшие по найму. Бобыли платили владельцу земли оброк — бобыльщину. Впервые бобыли упоминаются в Псковской летописи под 1500 годом. С 1631—1632 годов бобыли стали привлекаться к несению тягла, но в половинном размере по сравнению с крестьянами. По указу о подворном обложении 1679 года бобыли, жившие в собственных дворах, были приравнены в податном отношении к крестьянам. После введения подушной подати в 1718—1724 годах бобыли слились с крестьянами.
ЦЕРКОВНЫЕ КРЕСТЬЯНЕ
Церковные крестьяне — категория феодально-зависимых крестьян на Руси и в России XI—XVII веков, принадлежавших русской церкви. В более узком смысле это — зависимое сельское население во владениях соборов и городских приходских церквей. Церковными крестьянами в XV—XVII веках владели патриаршая (с 1589 года), митрополичья, архиепископские и епископские кафедры, а также крупнейшие монастыри, у которых в XVI—XVII веках было не менее 1/3 всех частновладельческих крестьян в стране.

Значительная часть церковных крестьян в XV—XVII веках принадлежала главным храмам Москвы, Владимира и некоторых других городов. Сельские приходские церкви обычно не имели церковных крестьян, но в XVII веке известны так называемые церковные бобыли, платившие бобыльский оброк в пользу причта церкви.

В северных районах в XVI—XVII веках во владениях приходских церквей эксплуатировались половники. В результате секуляризации 1764 года церковные крестьяне вошли в состав экономических крестьян.

Монастырские крестьяне — категория зависимого населения в России, существовавшая с XI века до середины XVIII века, находившаяся в феодальном владении Русской православной церкви. После секуляризации церковных земель по указу Екатерины II 26 февраля 1764 года два миллиона монастырских крестьян были переданы в ведение Коллегии экономии и получили название экономических крестьян.

В целом монастырские крестьяне подвергались тем же формам эксплуатации, что феодально-зависимые крестьяне нецерковных владений. Сложное положение монастырских крестьян было усугублено системой кабальных долговых обязательств, принимаемых крестьянами, которая способствовала дальнейшему закреплению их зависимости от духовных феодалов.

Во второй половине XVIII века произошло оформление крепостного права, усилившее феодальную эксплуатацию. Это ещё более ухудшило положение монастырских крестьян. Так, в 1753 году монастырские крестьяне Троице-Калязинского монастыря обязаны были не только обрабатывать монастырскую пашню и платить денежный оброк, но и выделять для монастыря работников. Кроме этого, монастырские крестьяне выполняли много мелких натуральных повинностей. Сохранение тяжёлых форм монастырской барщины сковывало хозяйственную деятельность монастырских крестьян, вело к их обнищанию. Всё это осложнялось жестоким обращением и вымогательством со стороны монастырских властей; так, монастырские крестьяне Амвросиево-Новоспасского монастыря жаловались, что управитель «держит их в цепях и железах недель по пяти и больше».
Экономические крестьяне — в Российской империи второй половины XVIII века категория государственных крестьян, образовавшаяся после проведения Екатериной II в 1764 году секуляризационной реформы из бывших монастырских и церковных крестьян.

Экономические крестьяне первоначально были переданы в заведование коллегии экономии (поэтому и назывались экономическими), а в 1786 году, после упразднения этой коллегии — в заведование казенных палат. Обладали личной свободой. Несли государственные повинности. Платили денежные оброки вместо барщины и натурального оброка. Общая численность экономических крестьян достигала 2 миллионов, однако уже к концу XVIII века они слились с государственными крестьянами.
ДРУГИЕ КАТЕГОРИИ КРЕСТЬЯН
Вольные хлебопашцы (или Свободные хлебопашцы) — категория крестьянства в Российской империи.

Вольными хлебопашцами в официальных документах именовались бывшие частновладельческие крестьяне, освобождённые от крепостной зависимости на основании указа от 20 февраля 1803 года.

Согласно положениям этого указа помещики получили право освобождать крестьян как поодиночке, так и селениями, с обязательным наделением их землёй. Крестьяне должны были за свою волю уплатить огромный выкуп или обязывались исполнять повинности. При невыполнении обязательств крестьяне возвращались помещику.
Задушные люди — холопы, отпущенные на свободу по духовному завещанию владельца.

Задушными людьми называли социальную группу населения, представляющую собой холопов, отпущенных на свободу своим господином по завещанию.

Задушные люди, как правило, ища охраны и покровительства, оказывались под опекой и юрисдикцией Православной церкви. В памятниках древнерусской литературы они упоминаются, например, в перечне подопечных богадельни в «Церковном уставе» великого князя киевского Владимира Святославича, сохранившемся во многих списках и редакциях XIII—XVII веков.

Задушные люди были одним из источников формирования зависимого населения на церковных землях. После проведения царским правительством секуляризации церковных и монастырских земель, согласно указу императрицы Екатерины II, все феодально зависимые крестьяне на этих землях были переданы в ведение специальной Коллегии экономии.
Затундренные (затундренские) крестьяне — этнографическая группа русских старожилов, проживавшая вдоль рек Дудинка и Хатанга на Таймырском полуострове.

Русские поселенцы стали проникать в Пясиду (как в тот период назывался Таймыр) с XVI и в течение XVII века. В основном это были переселенцы из центрального и восточного Поморья. Они стали основой постоянного населения Таймыра, Туруханского края и нижнего течения Ангары. Пер­вые затундренные крестьяне были из по­садских и служилых людей, которые поселились там позднее нгана­сан и эн­цев, но раньше эвен­ков и дол­ган.

С течением времени уклад жизни немногочисленных русских жителей внутренних районов Таймыра на Хатанге и Пясине приобрёл черты рационального для этих мест быта эвенков и якутов. Затундренные крестьяне находились под сильным влиянием соседей, часто вступали с ними в браки, восприняли также язык якутов. В результате взаимодействия местных народов с русскими образовался новый субэтнос — затундренные крестьяне, первое документальное упоминание о которых относится к 1610 году.

Основными занятиями затундренных крестьян были охота на пушного зве­ря, дикого оленя и птицу, рыболовст­во. Важнейшим источником их дохода был пушной промысел, прежде всего добыча песца с помощью ловушек.

В результате взаимодействия эвенков, якутов и русских затундренных крестьян в конце XVIII — первой половине XIX веков сложился долганский этнос. Поэтому некоторые исследователи считают затундренных крестьян составной частью или даже основой долганского этноса.

Затундренные крестьяне к концу XX века практически полностью слились с окружающим населением. По данным Всероссийской переписи населения 2002 года к данной группе себя отнесли 8 человек.
Безземельные крестьяне — термин законодательства Российской империи, означающий, с одной стороны, тех крестьян, которые до освобождения их от крепостной зависимости ни сами, ни через семейства свои не участвовали в пользовании землею и до утверждения уставной грамоты заявили мировому посреднику о желании их уволиться из мирского общества, почему и не получили земли по актам земельного устройства; с другой же — тех, коим назначены были наделы мирской земли по уставным грамотам, а затем и по выкупным документам, несмотря на то, что во время составления уставных грамот, ни сами эти крестьяне, ни принадлежащие к одному с ними семейству родственники их не пользовались землей. Безземельные крестьяне, не желавшие воспользоваться правом на надел землей, после увольнения их из мирского общества должны были в течение шестимесячного срока со дня получения увольнительного свидетельства куда-либо приписаться установленным для того порядком.
Подсоседок — название категории обнищавшего крестьянина на Украине 16-18 веков, который не имел собственного хозяйства и жил в чужих дворах, «в соседях». Взаимоотношения между подсоседками и их хозяевами основывались на устных договорных условиях. За пользование жильём подсоседки отрабатывали в хозяйствах своих хозяев. В зависимости от того, в чьих дворах они жили, подсоседки были панские, старшинские, монастырские, казацкие и тому подобное. Подсоседки преимущественно становилась сельская беднота, крепостные крестьяне, разоренные и обедневшие крестьяне в результате стихийного бедствия или грабительских нападений татар. Существовали группы подсоседков, которые имели свои дворы, но были лишены пахотной земли или были неспособны её обрабатывать. Иногда подсоседками становились состоятельные казаки и мещане, которые пытались избежать уплаты государственных налогов и отбывания военной службы. В 1734 году подсоседков приравняли к другим податным категориям населения. После юридического оформления крепостного права (царский указ от 3 мая 1783) в Левобережной и Слободской Украины большинство подсоседков было закрепощено.
Генеалогия - Genealogy
КРЕСТЬЯНСТВО
РОССИЯ
Смотрите также
Дикие помещики (18+)
Крепостное право — система, установившая в отношении крестьян правило «да не избежит никто из неблагородных телесного наказания».
Монастырские крестьяне Давыдовы
Монастырские крестьяне Давыдовы. Кирилловский уезд Новгородской губернии.
Крестьянская жизнь. Часть 7-я.
Что Иван делает с товарищами: пьет ли и как пьет, когда попробовал в первый раз водку, ради чего пьет он. Гульба «годных».
Опыт изучения происхождения и значения фамилии Мингалевы.
Мингалевы — старинный уральский род, проживающий в Нижнем Тагиле уже почти 300 лет. История этой семьи тесно связана с кузнечным делом и обработкой металла на нескольких заводах.
https://genealogyrus.ru/blog/t...oi-imperii

ФАБРИЧНЫЕ РАБОЧИЕ – КРЕСТЬЯНЕ ШУЙСКОГО УЕЗДА ПО ДАННЫМ
ЗЕМСКОЙ ПОДВОРНОЙ ПЕРЕПИСИ 1899 г.

По сравнению с жителями Черноземных районов переселения крестьян Нечерноземного центра в XIX в. гораздо чаще были связаны с неземледельческим отходом.
… В Шуйском уезде работавшие на фабриках крестьяне приходили в основном из расположенных неподалеку деревень Владимирской и Костромской губерний. Абсолютное большинство их находили себе работу в городах и селах, находившихся на расстоянии не более 15-ти верст от места своей приписки (Шуе, Иваново-Вознесенске, Кохме и Тейково). Интересно отметить, что многие из этих крестьян принадлежали когда-то к другим более удаленным сельским обществам. По наблюдению Б.Н. Васильева, «правления фабричных волостей и волостей, прилегавших к промышленным городам, в конце XIX в. были завалены заявлениями о приписке к ним людей, пришедших из разных мест страны».
… Жившие рядом с фабриками крестьяне (на расстоянии менее версты) были уже, как правило, не связаны с земледелием. Согласно итогам земского обследования, 72.6 % их не имели посева, 79.44 % - лошади, 55.9 % - коровы. С удалением места приписки от предприятия роль земледелия в хозяйстве рабочего/крестьянина возрастала: доля «бесхлебных» дворов уменьшалась до 29 %, дворов без лошади – до 44.4 %, без коровы – 27.9%; но все эти изменения происходили постепенно, без резких скачков. Поэтому в целом можно сказать, что фабричные поселения Шуйского уезда были окружены деревнями, чьи жители уже не считали земледелие своим главным занятием.
В нечерноземном Шуйском уезде с его глинистыми неплодородными почвами посев площадью до трех десятин был для крестьянской семьи совершенно недостаточен. Но более половины их (54.2 %) имели именно такие посевы, либо не сеяли хлеб вовсе; при удалении фабрики от места приписки рабочего на расстояние менее одной версты величина данного показателя достигала 82.2 %, от двух до пяти верст – 64.6, далее – от 42.7 до 51.6%. Для того, чтобы обеспечить потребности своих домочадцев шуйскому крестьянину нужно было засевать не менее шести десятин хлебов. Но таких домохозяев в уезде насчитывалось лишь 835 – 9.6 % от общего числа.
Абсолютное большинство постоянно работавших на фабриках крестьян отправляли часть своего заработка в деревню. При этом об общем семейном бюджете речь в таких случаях часто уже ни шла. Иногда остававшиеся в деревнях домочадцы перекладывали на отсутствующих родственников платеж податей. Последним приходилось платить, поскольку иначе их паспорт в деревне мог быть отозван, а сами они принудительно возвращены на родину. *
… В Шуйском уезде среди приписанных вблизи своих предприятий рабочих (расстояние до пяти верст) земские статистики обнаружили интересную закономерность: % не участвовавших в полевых работах увеличивался среди них одновременно с увеличением площади земельного надела в деревне. Объяснение этому факту заключается в том, что в расположенных рядом с фабрикой деревнях заработки ее имели для крестьян больше значения, чем доходы от земли. Более многолюдные семьи (а именно они обычно имели большие наделы) отпускали в них на предприятие одного из своих членов, полностью освобождая его от участия в ведении хозяйства.
Кроме малоземелья, еще одной причиной, толкавшей крестьян на фабрику, являлся вызванный конкуренцией с фабрикантами упадок местных промыслов. Об этом, например, свидетельствуют сведения о заработках фабричных рабочих и кустарей, занятых обработкой волокнистых веществ. Среди первых 63.7 % мужчин и 56.9 % женщин получали в месяц более десяти рублей, тогда как среди вторых, - соответственно 20.6 и 0.9 %. Таким образом, для женщин труд на фабрике, если принять во внимание эти цифры, выглядел предпочтительней, чем для мужчин.
По сроку работы на предприятиях фабричные рабочие Шуйского уезда делились на следующие когорты: проработавшие менее двух лет -13.8%, от двух до пяти лет – 32.8 %, от шести до десяти лет 17.9 %, и более 11 лет, наиболее квалифицированные и опытные кадры – 35.5 %. По мере удаления места приписки от фабрики доля рабочих со стажем последовательно уменьшалась: среди рабочих, приписанных в пределах одной версты, % проработавших на фабрике не менее шести лет, составлял 70.9 %, от двух до пяти верст – 60.4 %, от шести до десяти – 53.9 %, более 20 верст – 36.9%. Пропорционально этому снижалась и сумма среднего заработка: приходившие издалека получали обычно меньшую зарплату, чем жившие вблизи.

* Пришедшие из деревни рабочие, живя и работая на фабрике, продолжали формально оставаться крестьянами. Их пребывание на фабрике считалось временным, а право на него давал выданный по ходатайству сельского общества паспорт, срок действия которого приходилось время от времени продлевать. Если общество отказывалось это сделать, крестьянин должен был вернуться с фабрики на прежнее жительство обратно.


Источник:
Тихонов Б.В. Миграции фабрично-заводских рабочих в Шуйском уезде Владимирской губернии (по материалам земской подворной переписи 1899 г.)// Историческая география России XII – XX вв. М.: 1975/ С. 104 – 119.

В мастерской сельского ремесленника Ковровского уезда Владимирской губернии. XIX в.
https://vk.com/wall-199313739_8756
Rуплика

ЭТО НЕ КАРЕЛИЯ, но интересно ....


О ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИИ ТЯГЛОЙ ЗЕМЛИ В МОНАСТЫРСКОЙ ДЕРЕВНЕ
В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVIII в.
(ПО МАТЕРИАЛАМ ИОСИФО-ВОЛОКОЛАМСКОГО И ПАФНУТЬЕВА-БОРОВСКОГО МОНАСТЫРЕЙ)

… Наиболее распространенным способом перераспределения надельной земли в монастырской деревне Центрального района в первой половине XVIII в. являлась передача («сдача») крестьянином всего или части своего тяглого участка другому с обязательным условием несения с этой земли всех государственных/вотчинных податей и повинностей. Такая передача обычно происходила вследствие разорения или старости владельца, отсутствия у него наследников, нехватки рабочего скота, ухода на заработки или перехода в другую деревню. «И за одиночеством своим … что у меня детей не имеется никого, тягла тянуть некем» или «брат мой умре, а лошадьми опал бес остатку» или «за малолетством детей своих тяглом владеть невмочь» - писали крестьяне, объясняя необходимость передачи земли, тем кто был в состоянии ее обрабатывать.
Сдача тягла – участка происходила при свидетелях и сопровождалась составлением договорного письма, в котором указывались наименование сдаваемых угодий (пашня, сенокос, росчисть, огород), их количество и сроки передачи: если крестьянин надеялся в ближайшие годы поправить свое положение, то земля сдавалась ненадолго (несколько лет), в противном случае срок ставился неопределенным («как понадобиться») или сделка заключалась «навечно», «без отниму». Иногда ее сопровождали словами: «И мне, и детям моим, и сродникам впредь до того тягла дела нет».
Характерно, что в договорных письмах не бывает сообщений о получении денег за сдаваемую землю. Владелец получал вознаграждение с приемщика тягла только за постройки, жилые или хозяйственные, если те находились на отчуждаемом участке. Это наблюдение в лишний раз подтверждает мнение о том, что в собственности крестьянского двора находились «хоромы», но никак не усадебная земля, на которой они стояли. В некоторых случаях распоряжение дворовыми постройками могло перейти к миру; так, община деревни Сурмино Звенигородского уезда продала избу и клеть своего крестьянина Тараса Филимонова, который, уйдя в «украинные города» по паспорту, оставил миру усадьбу в счет недоплаченных им подушных и рекрутских денег. Иногда при передаче земли «с хоромным строением» крестьяне выговаривали себе право жить в нем еще какое-то время: «И на усадьбе моей ему Ерофею (сдатчику тягла) жить в избе своей еще 15 лет, а мне Михайле его не сгонять». Крестьянин деревни Большое Стромиллово Волоколамского уезда Конон Федоров, отдавая свою усадьбу и пашню, выговорил себе условие, чтобы ему на той земле было оставлено место «под избу, да под овощ в огороде две грядки».
Передача тягла была одним из способов перераспределения земли внутри общины, который не следует смешивать с арендой. Арендные отношения в монастырской деревне встречались в это время гораздо реже. Сдатчиками земли за плату, как правило, являлись не бедствующие, а, наоборот, вполне зажиточные крестьяне, которые, таким образом, пускали в оборот излишние угодья, рассчитывая приобрести «прибыток немалый».
При передаче тяглых земель инициатива чаще всего исходила от самих крестьян; участие общины заключалось лишь в том, что ее выборное начальство ставилось об этом в известность. Совсем иначе складывались отношения если сдатчику не удавалось найти желающих принять у него землю. Последняя в таком случае поступала в мир, который на сходе решал вопрос о том кому ее передать. По этому поводу составлялся письменный приговор, подобный тому, что сохранился в делах крестьян деревни Желичной Тарусского уезда: «… и все мы приговорили, которые маломочные просили, чтобы с них тяглы сбавить и наложить на семьянистых, а именно сбавлено с Парфена Данилова, Самсона Лазарева, Климента Яковлева, а наложено той же деревни на Козьму Яковлева, Ипата Никитина, Константина Тарасова». Монастырские власти обычно не вмешивались в решения мира. Это происходило лишь тогда, когда сами крестьяне апеллировали к вотчинной администрации, находя действия общины по отношению к себе несправедливыми.
Мир распоряжался также запустевшими тяглыми участками, которые оставались ввиду бегства, смерти, отхода владельца или перевода его в нетяглые бобыли. Новому тяглецу в таких случаях обычно отходили все угодья прежнего хозяина (покосы, пашни, огороды) вместе «с двором, и с избой, и с клетью, и с посеянной рожью». Родственники умершего крестьянина могли наследовать его имущество, только если принимали оставленное тягло или хотя бы его часть. Нередко тяглая земля передавалась вместе с посевами. «По крестьянскому обыкновению», приемщик, которому отныне приходилось с этого участка «всякие подати и работу править», имел право и на его урожай.

Источник:
Вдовина Л.Н. Крестьянская община и монастырь в Центральной России в первой половине XVIII в.
М.: 1988.

Вот еще очень хорошая подборка и инструмент для поиска
СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ переписи

Клуб генеаголиков // Генеалогия и краеведение

#источники
Новые статьи из блога "Генеалогия Безымянного":
👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 1 https://dzen.ru/a/aUm1yGnJo1t_tHX0


👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 2 https://dzen.ru/a/aUq-8VlTDBVR7SDU



👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 3 https://dzen.ru/a/aVeN-ui0YXgR5gap


👉 Карточки сельскохозяйственной переписи. От простого к сложному, часть 4 https://dzen.ru/a/aV_kMSslZkA4E9ba



часть 5. https://dzen.ru/a/aWtMccSVJwK4ogZv


часть 6 https://dzen.ru/a/aWtMccSVJwK4ogZv

РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ГЛАЗАМИ ФРАНЦУЗСКИХ МЕМУАРИСТОВ (первая четверть XIX века)
Автор статьи: Новичкова Оксана Владимировна - Саратовский государственный университет, кафедра истории России.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: "...Невежество, в котором пребывает все крестьянское сословие, отметили практически все французы, побывавшие в России. «Умственный кругозор подобных существ ограничен», - читаем, например, у маркиза Пасторе. Следствием невежества мемуаристы считали излишнюю набожность русского крестьянина и суеверность. Вера в Бога русских людей трактовалась французами как некая врожденная и непоколебимая идея, на истинное понимание которой эти «полудикари» были неспособны, а потому придавали чрезмерное значение соблюдению обрядов, описания которых время от времени встречаются на страницах иностранных сочинений. Признавая религиозность русских, г-жа де Сталь, в отличие от большинства наблюдателей, не считала ее печальным следствием их непросвещенности, напротив, она рассматривала ее как наглядное проявление нравственной чистоты народа.
О невежестве, а также о беспечности русских свидетельствует присущий им фатализм, «схожий с фатализмом восточных стран, свойственный вообще всем народам, не вышедшим из некультурного состояния». Вера русских в предрешенность судьбы проявилась в языке, что и отметили иностранные наблюдатели. Так, они обратили внимание на распространенное выражение «Чему быть, того не миновать», которое для европейцев означало нежелание человека думать и решать самостоятельно, нести ответственность за свои поступки. Как пишет Фор, выражения «Бог знает» и «Господь знает» прекрасно сочетаются с милым русскому сердцу ничегонеделанием и являются тем аргументом, который легко разрешает все сомненья и трудности. «Не бойтесь», - говорит вам крестьянин при всяком случае не для того, чтобы вы не испытывали страха, а чтобы вы следовали его примеру - не думали».

Единодушно признавая малую образованность русского крестьянина, авторы расходились в оценке его умственных способностей. Так, согласно мнению Фора, русский народ не менее ленив умственно, чем физически. Автор убежден - то, как человек выглядит, в большей степени зависит от его душевного состояния, чем от черт внешности. Облик русского человека для француза свидетельствует о том, что внутри него ничего не происходит, что мысли его не тревожат. Его взгляд - пассивный и неопределенный; он безразличен к тому, что происходит вокруг.
Противоположное суждение высказывает Монтюле. На страницах его воспоминаний русский мужик предстает активным и любознательным. Монтюле пишет, что среди бурлящего водоворота, который его окружал, он всегда видел лишь остроумных и подвижных людей. По словам путешественника, на протяжении всей своей поездки он не нашел ни одного бестолкового человека. Лишь однажды наконец-таки он встретил почтальона, как ему показалось, с глупейшей физиономией, и обратился к нему со многими вопросами - все ответы, однако, были отменно умны. Подтверждение слов Монтюле об остроумии русского человека мы находим в воспоминаниях другого француза - Домерга, где он приводит свой диалог с русским мужиком, состоявшийся летом 1812 г., в период наступления французов. Отвечая на вопрос о причине начавшихся и длившихся вот уже несколько дней пожаров, крестьянин сказал с выражением глуповатой злобы, что огонь - это ожидание русскими Наполеона и французских солдат, которые хотят занять зимние квартиры в Москве. Поскольку мороз уже начинал ощущаться, они жгли свои дома. Домерга впечатлило то, что такие слова исходили от простого крестьянина.

С умственным и творческим потенциалом русского человека связывается его способность к подражанию - качество, подмеченное иностранными авторами в XVIII веке. Тогда оно оценивалось в основном отрицательно - как признак несамостоятельности. Со временем мнения разделились. Некоторые наблюдатели продолжают тенденцию предшествующего столетия в оценке этого свойства и Фор в том числе. Он признает, что русские ремесленники умело копируют произведения иностранных мастеров, изящные вещи, однако подчеркивает, что их работы поверхностны, в них не стоит искать качеств оригинала. Того же мнения придерживается пленный гарнизона Данцига: «Жители Рыльска (Курская губерния) более искусны в том, что касается рук, а не головы. Они превосходны в искусстве, о котором пока не могут судить, потому что они всего-навсего подражатели. Неуверенность в своем вкусе ведет к тому, что они не утруждают себя тем, чтобы чего-то достигнуть».
Однако начинали звучать и другие мнения. Способность к искусному копированию воспринималась и как проявление творческих способностей, которые пока не нашли своего всестороннего применения. «Если однажды они начнут творить, то станут одним из первых народов в мире!» - восклицает путешествующий по России Курвиль.

Не менее традиционным, чем констатация негативных качеств, присущих русскому человеку, о которых речь шла выше, было и признание того, что ему нельзя отказать в гостеприимстве и милосердии. Французов удивляло, насколько легко человек в России мог найти кров в совершенно чужом доме. «Нежданный гость не причиняет им больших неудобств; он ест вместе с ними, если ему предложили, или довольствуется своим хлебом с солью; он спит на скамье или на печи, как и все обитатели дома».
О милосердии русских много пишут французские военнопленные. Они оказались в России в тот момент, когда, по словам г-жи де Сталь, ярче всего проявляются черты народа. Наряду с жестокостью многие из них стали свидетелями разнообразных проявлений сочувственного отношения со стороны простого народа. «По мере того, как мы продвигались вглубь страны и очутились в так называемой Великороссии, мы замечали гораздо больше сердечной мягкости по отношению к себе со стороны местных крестьян. Те из них, которые приближались к нашим бивуакам, высказывали часто нам сочувствие, а иногда даже проявляли свое расположение и более реально. Женщины в особенности были жалостливы: простые крестьянки приносили нам свое платье, доставляли пищу и даже водку».
Подобные проявления чувствительности привлекали особое внимание и удивляли, поскольку рабство, с просветительской точки зрения, калечило душу человека, лишало его всех достоинств.

С одной стороны, французы сожалели о том, что подобные явления не так часто встречаются в цивилизованных обществах. С другой стороны, согласно их взглядам, получалось, что положительные качества народа были продолжением его недостатков. Русскому человеку легко было делиться тем, что он имел, поскольку у него отсутствовали честолюбивые планы и надежды когда-либо разбогатеть. «Нуждаясь лишь в самом необходимом, обладая ничем не защищенным имуществом, он живет одним днем и легко тратит то, что имеет»46.
Удивительным казалось французам, что, несмотря на свою лень и любовь ко сну, русские проявляли иногда живость. Военный врач Мерсье отмечает также в народе сильное влечение к разным играм и упражнениям в силе и ловкости, сопряженным иногда с опасностью. К подобным развлечениям он относит качели - летом, ледяные горы - зимой и танцы.
Одной из наиболее характерных черт русского человека Сталь считает страстность. Это качество предопределяет крайние проявления как всего лучшего, что есть в русском человеке, так и худшего.

Среди физических качеств русского человека, обусловленных климатом, авторы отмечают выносливость. «Они чувствуют себя одинаково в дороге, будь то ненастье, самая страшная буря, или же прекрасная погода. Они родились под этим небом, оно для них родное. Они могут путешествовать днем и ночью, на протяжении нескольких месяцев сряду, спать под открытым небом в самое суровое время года, и все это без малейших усилий - для них это естественное положение вещей».
В наибольшей степени это качество проявилось в характере русского военного, на котором французы останавливались особо, чему способствовали обстоятельства войны 1812 г. Помимо выносливости авторы признавали за солдатом такие боевые качества, как отвагу и умение выживать в самой невыносимой обстановке. «Русский солдат признан одним из лучших в Европе <...> он противостоит усталости, стойко переносит мороз и жару, голод и жажду». Свое отношение г-жа де Сталь определила так: «Русские солдаты переносят все тяготы, которые сулят им климат и войны, почти так же терпеливо, как калмыки». Для писательницы это наблюдение крайне важно, поскольку для нее солдатское сословие являлось неотъемлемой частью нации, которой, следовательно, в неменьшей мере было присуще презрение к внешним трудностям и физическим страданиям, что, в свою очередь, рассматривалось Сталь как предзнаменование больших свершений.

Пытаясь найти ответ на вопрос о том, что же двигало русским солдатом на войне, французы исключали из ряда побудительных мотивов стремление к славе: «Он не восприимчив к тому энтузиазму, который рождает блестящие подвиги: тому, кто родился рабом и кого железная рука постоянно удерживает в границах рабства, должна быть чужда любовь к славе». В этих же строках и содержится ответ на вопрос. Привычка к рабскому подчинению и вытекающие из нее страх и вера в предопределенность судьбы определили военные качества русского солдата. Так, участник русской кампании Пьер-Луи Родерер пишет, что привычка к рабству сделала из русского крестьянина очень покорного солдата, в котором больше послушания, чем храбрости. Сравнивая французских и русских солдат, автор приходит к выводу, что мужество его соотечественников осознанно, а русских - нет, поскольку «мужество французских солдат вызвано мыслями о чести, мужество же русских солдат держится на сильной дисциплине». Пассивно послушными кажутся солдаты и Домергу. Рассуждая о невероятной выносливости и стойкости русских солдат, авторы рисуют образ некоего механического существа, которому чуждо все человеческое.

Совершенно иного взгляда придерживаются Жермена де Сталь и другой французский литератор - Дюпре де Сен Мор. Для них русский солдат, как и крестьянин, чрезвычайно чувствителен к хорошему обращению. Писательница находит подтверждение своего предположения в русской военной истории. Именно это качество, по ее мнению, понял и использовал великий русский полководец: «Секрет Суворова в управлении настроением солдат заключался в отождествлении себя с ними и убеждении их в том, что он относился к ним как к своим детям». Соответственно, Сталь была убеждена, что на войне русским человеком двигало не ощущение безысходности, а искренние чувства: «Он привязывается к офицерам и пренебрегает тысячами опасностей, чтобы оградить их от опасности и доказать им свою преданность». Дюпре также пишет об исключительной преданности солдат своим командирам. За полным самоотречением, по его мнению, стоит нечто большее, чем чувство воинского долга. Автор полагает ошибочным относить их храбрость лишь к дисциплине и верить в то, что им чуждо чувство чести. События войны 1812 г., по его мнению, полностью опровергли это легковесное утверждение.

В образе русского офицера, нарисованного пленными, безусловно, сказалось чувство ущемленной гордости. В характере русского офицера Родерер особо подчеркивает отсутствие у него чувства собственного достоинства и понятия чести. Дикие нравы страны в целом в полной мере отразились в характере офицеров: «Грязь и фанфаронство характерны для большинства русских офицеров: почти все они игроки и пьяницы. В Вильне многие из них обедали на постоялом дворе и уходили, не расплатившись. Нужно было их заставлять присоединяться к своим полкам. Эти господа почти никогда не бьются на дуэли, но зачастую дерутся кулаками. Они боятся Сибири, но не бесчестья». Лишь очень немногие, по свидетельству того же автора, отличаются хорошим воспитанием и гуманностью, среди них особо выделяются те, кто побывал в плену во Франции. Интересно, что об этом же пишет и Мерсье, правда, в отношении солдат. Рассказывая о смене конвоя под Кирсановым, он особо подчеркивает тот факт, что теперь их сопровождали ветераны русской армии, принимавшие участие в итальянских и швейцарских походах Суворова. Многим из них пришлось самим побывать в плену во Франции. Эти солдаты сохранили самые приятные воспоминания о своем пребывании во Франции. От всех остальных этих солдат отличало то, что «при всей своей суровости они обладали сердцем, доступным общечеловеческим чувствам». Таким образом, авторы подчеркивали облагораживающее влияние страны с более высоким уровнем развития цивилизации.
О позиции г-жи де Сталь стоит сказать отдельно. В ее глазах вопрос о качествах русского военного имел особую значимость. Она единственная из авторов судила не с позиции неприятеля. Для нее чрезвычайно важно было верить в то, что «сердцами русских безраздельно владеет религиозный и военный дух, источник прекраснейших человеческих деяний». Для г-жи де Сталь русские были «нацией воинов», о которых следовало судить по солдатам и по тому сословию, откуда их набирают.

У русских дворян всегда величественный вид. На страницах воспоминаний Фора русское дворянство в полной мере соответствует утверждению Монтескье, что «всякий ленивый народ отличается важностью, ибо те, кто не работает, считают себя как бы владыками тех, кто работает». В условиях всеобщего подчинения и лести, при отсутствии серьезных жизненных трудностей, которые приходилось бы преодолевать, представители привилегированного сословия прониклись сознанием собственной исключительности и совершенно искренне поверили, что ни у кого нет больше ума и больше достоинств, чем у них, и что они достигли всего, к чему может стремиться человек. В результате самодовольство придало их облику выражение, полностью отсутствующее во внешности крестьян. Насколько одни казались проникнутыми ощущением собственного ничтожества, настолько другие были довольны собой.
Русские дворяне проводили свою жизнь в абсолютном безделье, не доставляя, с точки зрения европейца, удовольствия ни уму, ни сердцу. Пытаясь развеять повседневное однообразие, они искали развлечений, которые могли доставить им еда, охота и приезды гостей. Потребностью в новых впечатлениях и желанием вырваться из домашней скуки объясняли французы и любовь русских к путешествиям, будь то поездка за границу или к соседу. Как сказал Фор: «Они ездят повсюду. Они ездят в гости тем чаще, чем меньше они находят себе занятий, и, соответственно, чем дольше тянется время».

Одним из основных развлечений дворянина были приемы гостей. Французы неоднозначно оценивали русское гостеприимство. Можно проследить непосредственную связь между высказанными суждениями и тем, как сложилась жизнь иностранцев в России. Те, к кому судьба была менее благосклонна, воспринимали гостеприимство как показную щедрость и расточительность, свойственные тем русским, кому богатство достается легко. Другие иностранцы, у кого сложились теплые отношения с местным обществом, видели в гостеприимстве проявления искренности и радушия. Так, г-жа де Сталь пишет: «Русские с первого дня оказывают чужестранцу прием столь любезный, что с первого же дня кажется, будто знаешь их целую вечность, однако же, знакомство это не может сделаться более коротким и по прошествии десяти лет»...."
(ОКОНЧАНИЕ СТАТЬИ В КОММЕНТАРИЯХ ПОД ПОСТОМ)
ОКОНЧАНИЕ статьи
РУССКИЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ГЛАЗАМИ ФРАНЦУЗСКИХ МЕМУАРИСТОВ (первая четверть XIX века)
Автор статьи: Новичкова Оксана Владимировна - Саратовский государственный университет, кафедра истории России.
"...В то же время многочисленные собрания обратили внимание французов на такие особенности характера русского дворянина, как отсутствие склонности к серьезным размышлениям, поверхностность суждений и чувств. Череда приемов, свидетелем которых стал Фор, привела его к выводу, что нигде не ценят радостей общения так, как в России, поскольку они являются спасением от скуки, в которой существует благородное сословие. Не способствовала формированию склонности к серьезным занятиям, развитию способностей сама атмосфера русского собрания. Совершенно иную роль играло общество во Франции, где люди необразованные, «вращаясь в обществе аристократов и слушая их беседы, разом и острые, и серьезные, научались в свете тому, чего не могли почерпнуть из книг».

Жермена де Сталь отметила, что русские обычно охотно поддерживали разговор, однако, их речи не выражали ни мыслей, ни чувств говорящего, а свидетельствовали исключительно об учтивости. «Русские не умеют вкладывать в разговор ни душу, ни ум». Интересно, что одной из причин, по которым светское общение в России не радует ни блеском ума, ни задушевностью разговора, ни утонченностью нравов, ни учтивостью форм, мадам де Сталь называет чрезмерную страстность русского народа. Это качество не позволяет ему «любить мысли сколько-нибудь отвлеченные; русских забавляют только факты; до сих пор у них не находилось ни времени, ни вкуса для перехода от фактов к обобщениям». Писательница также пишет, что в обыкновенной жизни русские - само непостоянство. Они не способны долго восхищаться одними и теми же людьми, одними и теми же повелителями. По ее мнению, неизменность чувств и суждений есть плод повседневных спокойных рассуждений, «русские же, как все народы, существующие под властью деспотической, более склонны к притворству, нежели к раздумьям».

Разговоры о предметах внешних наводили французов на мысль о скрытности русских, вполне понятной в условиях деспотического государства, где всякая яркая мысль была более или менее опасна, где все наблюдали друг за другом. «Быть может, - рассуждает де Сталь, - непривычка русских к обсуждению в обществе предметов сколько-нибудь значительных есть не что иное, как следствие великой осторожности, к которой приучает людей правление деспотическое. Именно этой сдержанностью, которая при иных царствованиях была им более чем необходима, и объясняется, по-видимому, нежелание говорить правду, им приписываемое».
С другой стороны, отсутствие склонности к размышлениям, по мнению французов, могло быть следствием малой образованности русских дворян. Вообще невежество, которое французы отмечают как в народной среде, так и в привилегированном сословии, воспринимается ими как одна из черт, характеризующих деспотическое государство, в котором «безоговорочное повиновение предполагает невежество не только в том, кто повинуется, но и в том, кто повелевает: ему незачем размышлять, сомневаться и обсуждать, когда достаточно только приказать».

Между тем иностранцы признавали у русских природный ум и богатое воображение. Последнее особенно интересно, если вспомнить, что авторы предшествующего столетия, в частности Шапп д'Отрош, писал, что «в России воображение так же редко, как гений». Монтюле считает, что у русского много воображения, которому он дает полную свободу и редко сдерживает. По мнению г-жи де Сталь, русские наделены восточным воображением. Правда, писательница тут же уточняет, что оно до сих пор не проявилось ни в изящных искусствах, ни в поэзии. «Русские очень быстро продвигаются во всех сферах до известной точки, но далее не идут. Первый шаг делается под влиянием порыва, для второго же потребны мысли, меж тем русские, в отличие от народов Севера, до сих пор выказывали очень малую склонность к размышлениям».

Отмечая в русских умственную лень, Фор полагал, что она была неизбежной в условиях праздного образа жизни русского дворянства. Не получая пищи для развития, ум терял свою силу и по прошествии определенного периода времени настолько ослабевал, что мысль о каком-либо занятии начинала отталкивать и утомлять. Ни один предмет уже не мог заинтересовать настолько, чтобы навести на размышления. Кроме того, в России, по мысли Фора, есть еще одно условие, не способствующее совершенствованию ума, - огромные пространства страны. Поскольку, чтобы обменяться мыслями, человеку необходимо преодолеть значительные расстояния, пересекая которые он оказывается во власти скуки. Таким образом, по мысли автора, густонаселенные страны намного больше способствуют развитию мысли.

Подобное бесцельное времяпрепровождение не вызывало сочувствия у французов. То, что на взгляд русского современника является «безгрешной скукой, непорочной сонливостью, неразорительной обжорливостью, отдыхом пытливому уму и покоем тревожному сердцу», для большинства иностранных наблюдателей служило очередным доказательством губительного влияния крепостного права на нравственное развитие человека.
В целом, за разнообразием характеристик, данных французами представителям российских сословий, можно различить некоторые черты, свойственные русскому человеку, независимо от его социального статуса, как, например, лень (праздность), пристрастие к крепким напиткам, невежество и вместе с тем гибкий ум, богатое воображение, гостеприимство. В оценках авторами русского национального характера чувствуется сильное влияние сформировавшихся в предыдущие столетия стереотипов. Мемуаристы, стремящиеся смягчить негативный образ русского человека и акцентировать внимание читателей на его добродетелях, составляют явное меньшинство. Доминирующим остается представление о русском человеке как о существе, слепленном из пороков вследствие искажающего влияния на характер деспотизма и крепостного права."