| swetb Модератор раздела
Сообщений: 188
На сайте с 2010 г.
Рейтинг: 58 | Наверх ##
30 июня 2012 22:48отрывок из автобиографической повести. МИХАИЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ РЕКОВСКИЙ Автобиографическая повесть, написанная Михаилом Александровичем в 2004 году
Родился в г. Саратове,Вместе с родителями : Рековскими Александром Францевичем и Бронеславовной Люциановной были эвакуированы на ст.Ояш.Описение жизни в д.Ирба Жуковского с.с ( д.Ирба находилась рядом с д.Ново-Кайлы).
По вагонам!
Тут же вечером папа привёз бабушку от её сестры и утром за нами пришла машина. Погрузив наши нехитрые манатки (два чемодана), отвезли нас на товарную станцию. Там мы загрузились в двухосные товарные вагоны, в которых были сооружены нижние и верхние нары. Я оказался у окна на втором этаже, можно было хоть что-то увидеть по пути (а главное, не дожидаясь редких остановок, по лёгкому опорожняться в форточку). Остановки делали преимущественно в степи, во время которых творился настоящий кошмар: мужчины, женщины, дети, старики, не находя никаких укрытий, лезли под вагоны, прячась под колёсами, осуществляли свои потребности. Людей вынудили стать животными. Кажется, тяжелее надругательства - невозможно придумать. Я, одиннадцатилетний мальчишка, метался, ища угол, где бы спрятаться, а каково было бабушке, родителям и всем находящимся в эшелоне... Команда "По вагонам!" и далее - до следующей остановки в степи. Везли нас через Казахстан: Уральск - Алма-Аты - Арысь - Новосибирск - Ояш. Наш вагон разгрузили на станции Ояш 25 сентября, а 26 - я уже пошёл учиться в пятый класс Ояшинской железно-дорожной школы. Вывезли нас примерно 3-4 сентября, получается, что в дороге мы находились 21 день. 21 день сплошного кошмара.
Станция Ояш
Сразу же в день прибытия, папа поступил на работу в Ояшинский райлесхоз старшим бухгалтером. Помню, как вся семья направилась за телегой, везущей наши нехитрые пожитки, - двигались в сторону лесхоза. На полпути нас остановила девочка, как выяснилось Зина Лемжина. Она стала нас убеждать, что её мама хочет взять квартирантов. Простояв какое-то время около их дома, мы дождались прихода мамы, всё закончилось благополучно. Позже выяснилось, что мама и не помышляла о квартирантах, - Зина всё сочинила. На второй день определились и мы с мамой: она поступила в школу учительницей, а я - учеником. В школе я встретился со своим одноклассником Юрой Штуккертом, познакомился с саратовцем Соколовским Аликом (Альбертом Фердинандовичем), прекрасным декламатором и хорошим парнишкой. С ним нас свела судьба на пять лет, самых тяжёлых, голодных, мучительных лет. Его, Алика, в школу привёл за руку его папа, чинный, важный, в чёрной каракулевой шапке с козырьком. Алик был точной копией своего отца, от облика - до походки. Их приход в класс особенно врезался в мою память. Шапку отец оставил Алику, а сам вскоре был мобилизован в трудармию и, через короткий промежуток времени - погиб. Семья осталась на попечении матери, Соколовской Марии Александровны. Кроме Алика, были дети: Неля (Нинель) и Светлана. Позже рассказывал мой друг, как ходил со старухами немками-саратовками по деревням и выменивал одежду на продукты. Нам ведь не предоставлялось права на получение хлебных и продуктовых карточек. Я лично увидел на столе настоящий хлеб в июне 1946 года. А пока ещё шёл 1941 год, я вёл переписку с Юрой Бекренёвым, во время которой я узнавал, что происходило в доме в наше отсутствие. Семья Бекренёвых перешла в нашу квартиру, а в их квартиру перешла семья Невских. Дядя Ваня, отец семейства, был художником. В их доме на стенах висели картины, одна из которых наводила страх: леопард напал на буйвола. Сам дядя Ваня был постоянно "под градусом" и довольно часто шумел. Его жена, тётя Груша, работала продавцом в магазине. У них были две девочки: Алевтина и Светлана. Вскоре дядя Ваня был призван в действующую армию и погиб на фронте. Из другого письма узнал, что повесился дядя Митя Сергиевский, что над Саратовом сбит немецкий самолёт и поставлен для обозрения на площади Революции. Получили письмо из военных лагерей от Гены Шатова, моего троюродного брата по матери: он лет пять лечился в саратовской психиатрии, но был призван в армию. Там он отказался копать окопы. Позже сообщила его мать, тётя Розалия, что Гену расстреляли. Очень умный был паренёк, начитанный, на этой почве, видимо, и получился срыв. А в посёлке Ояше у Лемжиных радость - вернулся из заключения отец Кати и Зины - Семён Михайлович. Человек с приятным, улыбчивым, добрым лицом, мастер на все руки, в общем настоящий сибиряк. За небольшой промежуток времени он сшил новые сапожки для Кати и для тёти Дуси, перечинил всем валенки (пимы по-сибирски). Научил меня делать дратву, для починки и шитья обуви, что в дальнейшем мне очень пригодилось. Рассказал мне, как он, в детские годы, на паре отцовских коней, в добрых санях вёз от Ояша до станции Юрга сибирского правителя адмирала Колчака и его брата. Оба были на одно лицо, т.е. сильно похожи друг на друга, только один был в форме, а другой - в штатском. Обещание отпустить мальчишку и лошадей вернуть - выполнили, да только вначале потешились над парнем: напоили допьяна. Когда Юрка поднялся утром, адмирала уже не было - уехал на восток, белая армия отступила. Помогли пареньку собраться и проводили домой честь по чести.
Ояш. Зимой 1941 года забрали в армию конюха райлесхоза Синицына, он ухаживал за выездными конями Серком и Гнедком. Жил он в глинобитной полуземлянке, состоящей из комнаты и кухни. По середине была печь, тоже глинобитная и пол - глиняный. Около хаты имелся огород - это всё принадлежало райлесхозу. Нам разрешили занять всё это и мы перешли на новое место жительства, на самый край посёлка Ояш. За нами ещё было два дома. В одном из этих домов жил мальчик Коновалов, он умел из лозы плести корзины. Вскоре и я освоил это ремесло. Весной, на завезённой Синицыным куче перегноя, мама изготовила огуречные гряды. В огороде было всё засеяно семенами , присланными тётей Грушей, нашей соседкой по Саратову. Своей посылкой она оказала нам неоценимую помощь: какой был урожай осенью! Турнепс, о котором мы раньше и не слышали, потрясал всех своими гигантскими размерами. Он был посеян по картошке, выступая над землёй желтовато-белыми плодами. Огурцов была тьма, не успевали обирать. Брюква, картошка, просо. Просо было превосходное, но не было хлеба. С тоской вспоминали довоенные годы: самый дорогой (по 4 рубля 10 копеек) горчичный хлеб, саратовские булки с продольным гребешком, пончики с повидлом и чибрики. Бабушка особенно тяжело переживала выселение, она и без этого мучилась ревматизмом и другими болезнями, а тут ещё разлука с близкими. Только один её сын, мой папа, был рядом, а остальных разметало по Северу и Сибири, да незажившая свежая рана - потеря мужа в 1937 году. Мы потеряли бабушку 31 июля 1942 года, схоронили её на кладбище посёлка Ояш. Одновременно с этим несчастьем пришли ещё три: появился на свет Указ Президиума Верховного Совета за подписью Калинина "О снятии лиц немецкой национальности с ответственных должностей". Отца и мать отстранили от работы и вручили повестки в трудармию - снова переселение. Отправили нас за 45-47 километров от Ояша в деревню Ирба, Жуковского сельского совета. Поселили нас на квартиру к колхознице Волошиной. Муж на фронте и трое детей дома. Она, с утра до вечера, на работе в поле. Колхоз назывался "Вторая пятилетка", рядом колхоз имени Горького, а за речкой - колхоз имени Калинина. В деревне Ирба, от мостика, шла одна длинная улица, которая в конце раздваивалась. Вот у этой развилки, спустя некоторое время, мы поселились на квартиру к бабушке Мороз. Прозвище у неё было Купиха, её дочь тётя Тоня , своим недовольством, вынудила нас перейти на новую квартиру к Коваленко. Рядом с нашим новым жильём, ранее пустовавший дом, заняли эвакуированные Павлюки: мать и сын Михаил. Михаил умел чинить чугуны и вёдра, делал топоры, точил пилы, смастерил себе крупорушку (их способность приспосабливаться поражала). Они - голодными небыли: ели каши и пекли лепёшки, но в колхозе не работали ни одного дня. У нас же - всё складывалось наоборот. Мама регулярно ходила на работу в поле и на зерносклады. Я закончил в Ирбинской школе шестой класс и, придя домой с экзаменов, обнаружил повестку, в которой говорилось, что я обязан летом отработать заданное количество трудодней (в случае невыполнения - буду принудительно отправлен в Ф.З.У.). С этого дня я начал работать в колхозе имени Калинина, преимущественно на лошадях. Научился обращаться с лошадьми, запрягать, накладывать сено и солому на телегу, возил горючее для тракторов и комбайнов со склада станции Ояш. Вязал снопы и свозил их в скирду, ставил суслоны, был помощником на комбайне. Работал скирдоправом. Вспоминаю часто, как мне приходилось работать на лошадях. У лесообъезчика Волошина был большой пегий конь, я был дружен с сыном Волошина - Толей, и мы частенько ездили поить коня на речку. Однажды к ним кто-то приехал на карей кобыле, нам с Толей доверили обе лошади сводить на водопой. На повороте моя кобыла споткнулась о пенёк и полетела через голову на спину, я отлетел вперёд и не попал под лошадь. Пытаясь моментально вскочить, лошадь махнула задними ногами и едва не задела мою голову. Прямо в сантиметре просвистело копыто надо мной и я понял, что был на волосок от смерти. Вот пример того, как садиться на незнакомую лошадь, особенно на лошадь, которая не поднимает ноги, а волочит их над землёй. Позже, когда я уже работал на лошадях, встречались разные: наряду с уросливыми, злыми, ленивыми, с хулиганскими выходками - были и добросовестные. Отправили как-то меня на бригадный культстан, еду верхом на Ляшке - красновато-рыжий конёк небольшого роста, с белой лысиной на морде. Еду рысцой и вдруг получаю удар по пятке. Еду дальше - снова удар, затем снова и снова. Сел поудобнее и приподнял ноги вперёд, смотрю, как он пытается достать меня. "Вот шельма!",- подумал я. Была ещё старая рыжая кобыла по прозвищу Старый ветер, так её никакими судьбами нельзя было заставить побежать трусцой, не то что рысью. А в загоне поймать непросто. Она, прижав уши, оскалив рот и вытянув шею, кидалась на вошедшего. Моментально действовали наброшенные на спину верёвка или вожжи, - лошадь вставала, как вкопанная и спокойно позволяла одеть уздечку.
Пахать на паре лошадей "саковским" плугом я начинал с ребятами, которые были старше меня. Позже этих ребят призвали в армию и они все погибли на фронте. Я старался не отставать в работе, но куда там, разве можно было со старшими тягаться - это были четырнадцати- пятнадцатилетние мужички. Почти каждый из них брал двухпудовую гирю и, как пушинку, поднимал в воздух. Это меня поражало. Я - городской мальчишка, приехал в Сибирь в полуботинках с калошами. В Сибирь, где к 7 ноября бывает по колено снега. Со временем я научился чинить себе пимы, делать лыжи и салазки с копылами и вязками, в общем стал крестьянином. Покрыл соломой крышу на доме Павлюков ( они уехали на запад ), вселились в этот дом вместе с семьёй Соколовских. Появился у нас огород при доме. Выкопали ямку под картошку в форме кувшина, она сверху забивается соломой и заваливается землёй на всю зиму до весны. Кроме этой ямки был погреб, в котором хранились картошка, капуста, морковь, свекла. Эти продукты расходовались в течении зимы. А когда мама выменяла у знакомой учительницы из Ояша свою доху на козу Катьку, пуховую козочку Майку и красавца серого, комолого козла Кузьку - мы уже почувствовали себя на равных с местными жителями. Не было только хлеба. Впоследствии выяснилось, что никаких следов нашей трудовой деятельности не сохранилось, так как нам ничего не платили, отсутствовала всякая бухгалтерия и из колхоза им.Калинина в архив Ояшинского района ничего не поступало. Как в рассказе "Цицерон" о шпионах: данными шпионажа немцы не воспользовались, с Цицероном рассчитались фальшивыми деньгами, а Цицерон, не подозревая об этом, спрятал деньги в схрон и, так же ничем не воспользовался. В последних числах августа 1943 года стало известно, что семилетка преобразована в начальную школу с четырёхлетним обучением. Весь наш шестой класс из двадцати человек рассыпался. В седьмой класс в село Елтышево за 17 километров пошли всего двое: Филонов Вася и я. Вася устроился на житьё к каким-то дальним родственникам и мы с ним встречались только в школе. Меня же мама определила на квартиру к пожилой хозяйке, сын которой был на фронте, жила она со снохой и внуком. Бабушка эта была с крутым характером, часто начинала разговор о незаконности службы сына в армии. "Мы - ясашные...",- говорила она. То есть они - потомки сибирских татар, выплативших дань русскому царю, тем самым откупившихся от воинской службы. Вскоре эта тройка допекла меня своими претензиями и я переселился к одной хорошей бабушке, почти прямо напротив школы. Закончился учебный год, я получил очень хороший аттестат, вернулся в колхоз им. Калинина продолжать трудиться. Так я проработал до июня 1946 года. Вася Филонов уехал со своей сестрой Фросей в Кемерово к родне. Алик весь этот год был в командировке с конём и сбруей в Елтышево при молокозаводе и мы почти не встречались. К Соколовским приехала её сестра тётя Эрна с сыном Аликом Каюровым. Им благополучно удалось покинуть рыболовные промыслы в Нарымском крае. Алик был очень болезненный мальчик, но вскоре окреп и пошёл в первый класс.
За прожитые годы в Ирбе, особенно за 1942-1943 годы, мы лишились не только своего имущества, а в основном имущества бабушки Маргариты. Так мои родители, перед уходом папы в трудармию, лишились двух часов, двух бритв, поддёвки на лисьем меху, очень хороших платьев мамы, а главное бабушкиных вещей: трёх сервизов (обеденного, чайного и кофейного), лампы (семи или десятилинейной) с цветным бело-голубым абажуром, дедушкиного письменного настольного набора, выполненного на мраморной доске, с золочёными решёткой и крышечками чернильниц в форме шлемов древних воинов, массы бабушкиных вещиц ручной работы. Всё ценное было выменяно на продукты питания, чаще на картофель и муку. Самыми сытыми в деревне были трактористы и комбайнеры: они получали за каждый трудодень три килограмма хлеба. У них были значительные запасы зерна, даже колхозу на весенний посев одалживали зерно. К разговору о потерях: больнее всего вспоминать о жилье и имуществе, оставленных в Саратове в 1941 году. На память приходят старинные дорогие вещи: швейные зингерские машинки, французские часы с боем, дубовый сервант с мраморной плитой, дубовые столы и стулья, прекрасный аквариум с фонтаном и лепными узорами, мягкие диваны. А книги... Замечательная папина библиотека, в которой были собрания сочинений Пушкина, Некрасова, Толстого, Лермонтова, Тургенева - всё это были дореволюционные издания. Книги на божественные темы в изумительно красиво оформленных переплётах с яркими иллюстрациями, подаренные мне бабушкой. Потеря домов - сегодня, при нынешней сложнейшей ситуации с жильём, отдаётся особой болью. Утрачена квартира дедушки на Кирпичной улице, наша - на улице Гоголя, квартира тёти Марии - на Мясницкой, квартира дяди Вани, папиного младшего брата, - на Большой Казачьей. Теперь, по прошествии шестидесяти с лишним лет, видно, как беспокоится страна о своих людях. Сколько было загублено жизней на лесозаготовках, в шахтах, на рыбных промыслах Севера и вместо раскаяния за содеянное, получаешь прямое неприятие законного требования - вернуть жильё.
Я отвлёкся от прямого повествования о дальнейшей жизни в Сибири. В 1944 году неожиданно заболела мама. Дали лошадку и отвезли маму в Ояш в больницу. К счастью, там оказался настоящий врач от бога - Вильгельм, тогда его все называли профессор Вильгельм. Он, как и все немцы, был отстранён от должности врача и поставлен конюхом, там же, при больнице. Он точно определил диагноз - брюшной тиф. Строго предупредил, что можно и что нельзя кушать. Проследил за лечением, всё обошлось благополучно - маму вернули к жизни.
Во время моей учёбы в седьмом классе Елтышевской школы, вдруг вернулась назад посылка, посланная папе с табаком, - это был шок. Значит - что-то стряслось...Видимо папу в это время перевели на работу в другую шахту. Мой соученик-переросток, по фамилии Докторов, - эвакуированный, услышал о посылке с табаком, стал регулярно напрашиваться в гости - покурить. Кончилось тем, что к концу экзаменов за седьмой класс я стал курильщиком. Сшил себе кисет, заимел кресало и фитиль в патроне, спичек ведь не было. Люди, чтобы растопить печь, смотрели у кого идёт дым, туда и шли за жаром, т.е. за углями. Живя на квартире у семьи Мороз, мы с мамой обеспечивали себя дровами, ходили с салазками в лес. Чтобы далеко не забираться, спиливали берёзы на межах, они там правда корявые, свилеватые, твёрдые были, но поближе. Привозили, пилили, кололи с запасом на будущее, каждый раз промачивая ноги. Особенно тяжело было к весне, когда снег оседал и дорога становилась выше, тогда и на лошади было плохо. Лошадь проваливалась и рушила дорогу, сани сваливались, лошадь ложилась и трещали оглобли. Приходилось распрягать, выводить лошадь на дорогу, разгружать сани и вытаскивать их. Затем всё сначала: запрягать, загружать и осторожно ехать, стараясь не попасть в такую же ситуацию. Это повторялось , так как ежедневно нужно было возить корм и дрова. Надо заметить, что население деревни было разнообразно по происхождению, так в средней части жило много семей чалдонов - коренных жителей, много русских (например Волошиных), украинцев (Камыш, Омельченко, Бойко, Занько, Левченко, Коваленко, Макута, Фенюк), белорусов, - всех их можно было сразу распознать по выговору, особенно по старинным песням. Украинцев было всё же больше. Речь, звучащая в деревне, представляла собой несусветную смесь, непохожую на привычный говор в Елтышево. Так например домашнего кота называли "кит", а в соседней деревушке Ирба - того же кота называли "кут". И таких расхождений было много. Потешались друг над другом, однажды был случай, буквально шокировавший меня. Мы жили у бабушки Купихи и тёти Тони, их дом находился напротив У-образной развилки улицы, в середине которой - молодой березняк. Там собиралась молодёжь на вечёрку, пели частушки, плясали под балалайку. Вдруг слышу: "Миша, иди к нам!", и так несколько раз. Ну прямо голос моего папы. Я испугался. На следующий день вечером я пошёл на вечёрку, где среди деревенской молодёжи было несколько моих одноклассников. Как выяснилось, пришёл по ранению старший сын Омельченко - красавец с вьющимися волосами, высокий - он и звал меня, хотел познакомиться с городским пацаном. Ранен он был в руку, побыв не долго дома, уехал снова на фронт. Позже в 1945 году стали возвращаться сельчане с наградами. Одним из первых пришёл весёлый песенник - Валентин Мелков, от него стали известны многие песни военных лет. Возвращались и старики, чуть ли не пенсионного возраста. Так например Мороз, отец моей одноклассницы, тоже всё время что-то весёленькое напевал: "И ранней порой напоим коров, а потом овец".
В мае 1945 я работал далеко от деревни, на самом краю угодий - боронил пашню. Смотрю, едет верховой - мальчишка из деревни, известил, что война кончилась. Далее продолжалась жизнь, ничем существенно не отличавшаяся от прежней.
Был ещё один случай, запомнившийся мне в 1944 году. Мы с ребятами были на весенней вспашке, четыре или пять пар лошадей. В обеденный перерыв распрягли и пустили лошадей на отдых. Вдруг крики, шум. Лошадь Серуха стала валяться и пропорола себе брюхо. Какой-то идиот срубил деревцо, оставив ствол, торчащий сантиметров на двадцать от земли. Этот острый пенёк проткнул как копьём лошадиное брюхо. Мы находились около бригадного дома, в то время его называли культстан. Я уже упоминал, что местные подростки - это мужички, знающие хозяйственные дела. Моментально Иван Волошин извлёк из культстана косу и зарезал бедную лошадку. А хозяин Левченко бегал и причитал, что теперь меня посадят. Отправили тушу на колхозный склад. Всё обошлось благополучно. Мясо - конину - вскоре съели. Нам с мамой отдали заднюю ляжку, так вот нас подкормили. Местные друзья сначала брезговали, а потом готовые котлеты ели с удовольствием.
Хочется о людях рассказать больше, ведь вся жизнь протекала в тесных взаимоотношениях. Председателем был, недавно назначенный, вернувшийся по ранению с фронта, Фенюк Николай Фёдорович. Его родители жили на другом конце деревни, в колхозе "Вторая пятилетка" и никогда у нас не появлялись. Ранен он был в нижнюю челюсть. Можно себе представить, как ему давалась речь и всё остальное. Вся организация труда лежала на женских плечах бессменного бригадира Насти Головатых, повидавшей разных председателей. В деревне шла за семьёй Головатых слава - умные, сообразительные. Брата Насти звали Ёсип - это был образованный парень -самоучка, читал Лорда Байрона. Узнав, что появился в деревне подросток, перечитавший всю школьную библиотеку, играющий в шахматы - он несколько раз был у нас. Предлагал почитать любые книги из своей домашней библиотеки. Он приходился двоюродным братом Васе Филонову. Ещё у них была старшая сестра Александра, а по-деревенски Шурка Головатых, она была, кажется, домохозяйкой. Настя же умело распоряжалась многими колхозными делами. Вспашка земли, боронование, посев, уборка, подвозка корма и дров, косьба и уборка сена. Всё должно было своевременно и хорошо сделано. Помню косьбу зерновых с лобогрейкой и вручную косами с пристроенными грабельками: мама выполняла и эту работу вместе с колхозницами, очень тяжело было. Вязали снопы и устанавливали в суслоны, затем снопы свозились в скирды и в дальнейшем обмолачивались или молотилкой или комбайном. Всё было под контролем Насти, малозаметной, спокойной, молодой женщины.
О рыбалке на реке Матын. Ещё в шестом классе, увлёкшись рыбалкой, мы с Павлюком затемно уходили из дома. Меня, по моей просьбе, будила мама, а я будил Михаила, и мы по тропинкам, протоптанным скотом, босиком бежали по косогору вдоль реки. Необходимо было до восхода солнца быть на том месте, которое находилось в пятидесяти-семидесяти метрах от разрушенной плотины. Мельница была цела, но работала частично, в большей мере из-за отсутствия хлебных злаков. Осенью, после уборочной страды, зерно со складов вывозилось под метёлку, не оставляли даже на посев. Всё делалось под надзором уполминзага, представителя государства. У Михаила на его брезентовом плаще, с внутренней стороны, были пришиты большие карманы вместительностью до ведра. Павлюк прошёл хорошую жизненную школу, откуда извлёк необходимые навыки. Сам он был года на четыре старше указанного в справке возраста, это было видно невооружённым глазом. Матери его в ту пору было уже далеко за пятьдесят. Они никогда о себе ничего не рассказывали, так отдельные эпизоды. Например, как разъярённые бабы избивали советского генерала. Они, Павлюки, видимо, были с западной Украины. В 1941 году, спешно покидая родные места, в районе Донбасса попали под эвакуацию, а по пути под Курском попали в оккупированную немцами зону. Там они жили, пока наши войска не освободили Курскую область. Так что они повидали лиха предостаточно и житейского опыта набрались.
Вернусь к эпизоду о рыбной ловле. Заранее, за день-два до рыбалки, в речке, на перекатах, где воды по щиколотку, на подводных камнях набирались личинки ручейника. Они бывают с чёрной головкой и желтоватым брюшком, с коричневой головкой и белым или зеленовато-белым брюшком. Это надёжная, безотказная насадка для плотвы или сороги (названия одной и той же рыбы). Ручейник сидит в трубочке, им же изготовленной из мельчайших камешков или из растительных остатков. При передвижении он высовывает переднюю часть тела с ногами наружу и ползёт, таща на себе свой домик-трубочку. Место нашей рыбалки - это песчаный плёс, полого уходящий вглубь к противоположному берегу, справа и слева от этого плёса есть более глубокие места. Приготовили мы с Мишкой по две удочки длиной полтора метра, с лесками, плетёнными в три конских волоса, да с двумя маленькими грузилами. Одно в 15-20 сантиметров от крючка-заглотыша, купленного у кемеровских продавцов за одно яйцо, другое грузило - по середине длины лески, чтобы леска быстро тонула и ложилась на дно. Вот Павлюк достал две большие пригоршни так называемых "высевок", а попросту - крупы и бросил в воду. Что тут началось, казалось, вся мелочь собралась на пир. По прошествии нескольких минут - ещё две горстки "высевок", и тут пришла крупная сорога. Она моментально разогнала мелочь и речка буквально кипела. Солнце только начало показываться из-за горизонта. Тут мы, насадив насадку, осторожно забросили удочки, а удилища положили на приготовленные рогульки. И пошло, в течении часа шла хорошая плотва, покуда солнце окончательно не поднялось, а уж после - одна мелочь клевала. На правом берегу когда-то росло толстое дерево, засохло, упало поперёк речки и не хватило трёх метров до левого берега - хороший был бы мостик. Вот в этом месте была яма и там жила щука, метра полтора длиной. Однажды, возвращаясь с рыбалки, мы захватили процесс охоты нашего кузнеца Гришанкова Макара Захаровича за этой щукой. В помощницах у него была Ольга Ивановна Мелкова, деревенский фельдшер.
С бреднем в руках прочёсывали они обозначенное место, когда уже думали, что щуке некуда деться и она попалась, хищница метнулась, сбила с ног фельдшерицу и ушла в яму. Раздосадованные, они собрали пойманную мелочь и ушли. Около сваленного дерева было место рыбалки пожилого человека дядьки Михайла. Не так давно отсидел дядька Михайло несколько лет ни за что, в те времена нередкий случай, но в связи с ухудшившимся здоровьем был отпущен. Сняли его родственники на станции с поезда недвижимого, ноги распухшие, как столбы. За весну и лето откормили его, подлечили и он стал медленно ходить. Потихоньку передвигался, частенько с удочками и на речку.
Дядька Михайло был мой конкурент по изготовлению корзин. Его корзины - продолговатые, с плетёнными ручками, с заплетённым наполовину верхом и с крышкой - были намного удобнее моих, круглых. В этих корзинах любили деревенские женщины носить продукты, такие корзины нужны были всем. А мои - хороши были только для сбора овощей и пользовались не таким спросом, как дядькины. Меня это нисколько не смущало. Вскоре дядьки Михайло не стало. Потеря мужского населения для колхоза было прямо-таки бедствием.
До войны были арестованы Мороз Апонас, Левченко Михаил, Волошин Виктор, Макута Савелий и ещё человека три-четыре. Из них вернулось только трое, двое умерли через короткий промежуток времени. Два последних военных года унесли много пожилых людей, в основном болевших туберкулёзом: мой учитель "по скирдоправскому делу", кузнец Гришанков, его жена, Иосип, Мороз (Купиха), Мороз (девочки из Новосибирска), дядько Михайло, Левченко Михаил. Военные и послевоенные потери, уход демобилизованных из колхоза на производство - это несомненно повлияло на спад в сельском хозяйстве. Не с чего ему было процветать, когда под метёлку вывозили зерно, а в поле работали дети, которым ещё нужно было учиться и учиться. А они едва научились расписываться. У большинства не было и четырёх классов образования. Думаю, что большую роль в развитии сельской молодёжи сыграло народное творчество. Пели частушки на все случаи жизни, "прохожие песни", которые поют на ходу, в движении, пели и старые полузабытые песни, песни гражданской войны. Музыкальными инструментами были балалайки, гармошки молчали: то ли их не было, то ли лежали в сундуках, дожидаясь своего часа. Радио не было, приносили газеты со сводками Совинформбюро и я их читал вслух по утрам на бригадном дворе, в правлении колхоза, на культстане, километрах в десяти от дома. В конце 1944 года, по Указу Президиума Верховного Совета СССР, было восстановлено право переселенцев на ответственные работы. Мама была принята учителем начальных классов в Ирбинскую школу. В 1945 году наши сожители-земляки Соколовские переехали в районный центр на станцию Ояш. Алик устроился в железно-дорожные мастерские в литейку. Его научили там работать - делать формы и кокили для отливки деталей. После нашего отъезда на Урал, связь с ними была утеряна. А пока мы занимали дом одни. Вспоминаются мне и люди, так сказать власть предержащие. Был в деревне постоянный житель по фамилии Жуков. Он был заведующим молокоприёмного пункта, он же народный судья и какой-то деятель в сельском совете, периодически председательствовал. Так вот всю войну бабы жаловались. Что установят норму, а он, снижая жирность молока, заставлял сдавать ещё и ещё. Одного пацана, эвакуированного,- за частушки осудил на год условно, да ещё оштрафовал. Ходил этот Жуков, хромая на обе ноги, а война кончилась и его хромота кончилась. Вот этому как раз по пословице:"Кому - война, а кому - мать родна". Второй случай иной. Был школьным учителем некий Сорокин, затем бросил работу и стал просить милостыню. Лично встречал его в своей хате оборванного,- живого места нет, с протянутой рукой. И о чудо! Война кончилась и он пошёл в школу учителем. Видимо страх быть отправленным на фронт парализовал его мозг и человек опустился. Вот ещё два случая, которые за недоказанностью остались нераскрытыми, но народ-то своих "героев" знает. Уехала с отчётом на лошадке в санках красавица Марийка - секретарь Ирбинского сельского совета, лошадка прибежала одна, а девушку нашли на дороге изнасилованную и убитую. Председателем сельского совета в то время был муж учительницы русского языка и литературы Давыдов. Двумя годами раньше в Елтышево повесилась десятиклассница, младшая сестра этой же учительницы, тоже оказалась изнасилованной.
Перейду на другую тему. В возрасте пятидесяти лет мне много раз виделось во сне, как наяву, очень знакомое место и я перебирал в памяти всё, стараясь вспомнить, где я мог видеть эту неширокую речку, с наклонившимся до самой воды стволом дерева, а я на дереве и наблюдаю за рыбёшкой. Речка насквозь до дна просвечивается солнцем. И вот, наконец, пришёл ответ. Я вдруг через много лет вспомнил, что я бывал на том месте во время подготовки к экзаменам за седьмой класс в селе Елтышево. В этом селе действовала артель "Верёвочка", занимавшаяся изготовлением различных верёвок. В их ассортименте были недорогие верёвочные лапти, которыми мы с мамой пользовались, сносив не по одной паре. Замечу, что удобнее обуви для ходьбы в зимнее время не было. Тогда было принято сапожничать и почти каждый умел шить сапоги или валять валенки, а по-местному катать пимы. Много в те годы пришлось городить изгородей, ежегодно по весне, так как старые изгороди за зиму разваливались и нужен был ремонт. Протёсывались с двух или четырёх сторон, в зависимости от толщины, колья и парами вгонялись в землю, постоянно размачиваемую водой. Затем из ивовых прутьев делались вязки, стягивающие эти пары кольев, вначале понизу по длине жерди, те, в свою очередь, притёсывались с двух сторон и укладывались на вязки промеж кольев. Затем второй ряд вязков и жердей, потом третий, четвёртый, пятый и шестой - получился надёжный забор. Такими заборами были огорожены большинство огородов, загоны для скота, отделена поскотина от деревни, чтобы скот по деревне не бродил. Для населения были сделаны перелазы, а для скота - ворота. Если требовался более плотный забор, делался так называемый тын: такие же пары кольев, только продольных жердей три, их заплетали заготовленным тыном. По этому же принципу делались сараи для скота с последующей обмазкой. Коровник или овчарня по-сибирски - стайка. Ещё при необходимости делались плетни, когда густо, на небольшом расстоянии забивались колья и ветками плотно переплетались.
Вспоминаются два случая посещения нашей хаты кочевыми цыганами. Первый раз зимой 1943 года подъехала (на корове!) семья цыган, состоящая из стариков: бабки и деда, их снохи и детей. "Пустите нас переночевать, если вы не пустите, то нам больше не к кому обратиться, так нам сказали..." Пустили. Наутро цыганки ушли гадать по деревне, а дед нянчился с детьми. Один день отдохнули и ушли своей цыганской дорогой. В 1944 - тоже зимой, снова цыганская семья, но на лошадке, уже по цыганской почте знала место ночлега. Глава семьи - пожилой красавец с кудрявой бородой и шевелюрой, наполовину поседевшей, старая цыганка и их дочь. Отцу-старику до того понравился наш козлёнок, что мы уступили его просьбам. Поутру цыгане уехали с нашим козлёнком.
В последних числах 1946 года , возвращаясь с работы, уже в дверях нашего дома, столкнулся с папой. Он сказал, что если бы где-нибудь встретил, то ни за что не узнал бы меня, так я изменился внешне, сильно вырос. Папа приехал, чтобы увезти нас на Урал в Пермскую область, тогда она называлась Молотовской. Вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР "О воссоединении семей". Были сборы недолги, без задержки получили в Ояше паспорта и в попутных воинских эшелонах, с пересадками с одного в другой, доехали до места назначения - до Кунгура. В моём паспорте в графе "национальность" написано - русский. Это нисколько не удивило никого, так как я с раннего детства считал себя и считаю русским.
|
