https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/ Олонецкая губ, Вешкельский приход Тухкины, Няргины, Бурчиныы, Тутуревы (Тутуровы, Туттуровы) - родственники Cудаковых по Прасковье Кузьминичне Тухкиной (1886гр). ru https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537715.htm#pp5537715 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537715.htm#pp5537715 <br><br>Оценили 26 человек<br>Показать список поделившихся<br>Мой Суоярви<br>Мой Суоярви<br><br>Оценили 27 человек<br>Показать список поделившихся<br>Сначала интересные<br>Марина Бурлина<br>Марина Бурлина<br>а где в Суоярви стояли церкви или часовня? Если честно я не помню 1961-197 гг<br>Показать список оценившихвчера в 22:39ОтветитьПоделиться<br>Владимир Зудиленков<br>Владимир Зудиленков<br>Марина, в Кипронмяках, там раньше было Суоярви.<br>Показать список оценившихвчера в 23:19ОтветитьПоделиться<br>Марина Бурлина<br>Марина Бурлина<br>я там была один раз ,кога в поход ходили, но не помню и бабушка ни когда не говорила<br>Показать список оценившихвчера в 23:29ОтветитьПоделиться<br>Владимир Зудиленков<br>Владимир Зудиленков<br>Марина, сгорела во время войны.<br>Показать список оценившихвчера в 23:46ОтветитьПоделиться<br>Balabolka 2011Balabolka 2011<br>Написать комментарий...<br><br><br>Мой Суоярви<br>Мой Суоярви<br>Так начинается большая статья раздела " К истории народного просвещения в Олонецкой губернии" . А сама статья так и называется " Вешкельское училище" 1908 год.<br>( В изложенном ниже, не ошибки, а дословное цитирование)<br>" В конце 30-х годов 19 века грамотность в селе Вешкелицах не процветала, так как не школы, не училища фактически не существовало. Грамотеи в то время встречались очень редко, до и те с грехом пополам умели по слогам читать церковную печать, да кое как с каракульками свою фамилию написать. А что касается счётной мудрости , о том старинные грамотеи не имели не какого понятия. Все грамотеи были из зажиточных. Бедные люди не имели особой нужды в грамотности, Считая её роскошью богатых и совсем излишней в житейском обиходе. Бог весть, доколе продолжался бы, если бы не нашёлся добрый и умный человек, сознающий громадную важность грамости в крестьянской среде. Человек это был известный дьячок Евсей Евсеевич Ивановский. Ивановский, поступив в Вешкелицы, сразу увидел то незавидное положение крестьян, в каком они находились. Жаль ему стало народ до слёз. И он испрашивает разрешения у настоятеля церкви, священника Иоанна Фёдоровича Пражинского, учить грамоте" Чающих оную". Отец в свою очередь, сочувствуя благому желанию своего подчинённого, обратился к высшему начальству. Через полтора месяца разрешение Ивановскому явилось со всех инстанций. Сразу по получении разрешения, с благословения Божьяго началось в собственном доме учителя обучение детей грамоте"<br><br>Оценили 28 человек<br><br><a href="https://vk.com/wall-174238550_29190" rel="noopener" target=_blank>https://vk.com/wall-174238550_29190</a> balabolka Fri, 19 Dec 2025 17:20:44 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537713.htm#pp5537713 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537713.htm#pp5537713 <br><br>Оценили 12 человек<br>Показать список поделившихся<br>Мой Суоярви<br>Мой Суоярви<br>1886 год.<br>Савилатчу- дворов - 6, жителей ( м-34 , ж-27) , часовня.<br>Патрикеева-Гора ( Лагиламба)- дворов - 16 , жителей ( м- 64, ж - 66 ), часовня<br>Пура ( Аркойла) - дворов, 9 жителей ( м - 21 , ж - 25 )<br>Поткусельга - дворов - 14, жителей ( м - 45 , ж - 41 )<br>Массельга - дврорв - 14 , жителей ( м-46 , ж - 38 )<br>Каншин- Сельга ( Кинчи - Сельга), дворов - 5, жителей ( м - 11 , ж - 15 )<br>Павшойла, дворов - 5, жителей ( м - 29 , ж - 35 )<br>Харитонова Гора , дворов - 10, жителей ( м - 46 , ж - 31 )<br>Ну и собственно Вешкельский погост ( Гошкойла) :<br>дворов - 39, население ( м - 122 , ж - 104 ), церковь, 2 мельницы, кузница и мелочная лавка.<br><br>Оценили 17 человек<br>Показать список поделившихся<br>4 ч назад<br>Николай Ковалев<br>Николай Ковалев<br>Семьи какие большие тогда были.<br>Показать список оценившихдве минуты назадОтветитьПоделиться<br>Balabolka 2011Balabolka 2011<br>Написать комментарий...<br><br><br>Мой Суоярви<br>Мой Суоярви<br>Дальнейшее описание жизни образования в Вешкелицах сводится к перечислению учителей, кто как проработал и сколько. Единственное, на что можно обратить внимание, что 18 февраля 1904 года при министерстве народного просвещения в селе Вешкелица открывается бесплатная народная библиотека. И на период 1908 года библиотека насчитывала 581 экземпляр книг и журналов на сумму 187 рублей 77 копеек. При народной библиотеке была и библиотека учительская, которая насчитывала 733 экземпляра. Кстати о библиотеке. На сколько мне известно, библиотека в Вешкелицах отсчитывает свой день с 1922 года. Но , как видите, этот день оказался на много раньше- 1904 и мы подняли этот возраст ещё на 18 лет.<br>Ну и дальше данные.<br>Первая школа в Вешкелицах была построена в 1880 году. С этого года в школе учились и мальчики и девочки. Осталось привести выборочно данные по ученикам.<br>1876 год- 11 детей. ( только мальчики)<br>1888 год - 30 детей (22+8)<br>1900 год - 25 детей ( 22+3)<br>1908 год - 36 ( 23+13 )<br>И на этом по тому образованию всё. Но не всё по Вешкелицам.<br><br>Оценили 29 человек<br> balabolka Fri, 19 Dec 2025 17:19:35 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537706.htm#pp5537706 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537706.htm#pp5537706 Период революции, набеги финских бандформирований на Вешкелицу , позже отдельные провокации, которые свойственны финской политики, мы упустим по причине всевозможных вбросов и переворачиванию фактов того времени. Факт один - в результате пострадала карельская деревушка. Сейчас " историков" стало пруд пруди и сенсации высасывают из пальца, а мы просто воздержимся от этого. Читайте доступную информацию и делайте выводы сами по поводу тех событий. Да, конечно есть своё видение на то время. Но с вашего позволения, пусть это останется при мне. А то, как обычно, начнутся убеждения в ту или иную версию, советы различных источников и пр. Ну, и как результат, последующие оскорбления по поводу не знания истории, отсылки к каким то сомнительным документам и таким же " историкам". Мы это время просто упустим и вернёмся сюда уже в то время. когда тут образуется первый колхоз. Есть очень большой очерк по этому поводу. Что бы не переписывать весь текст вручную, а он плохо читаем, попробую это сделать программно.<br><br>там-же <br><br>Дальнейшее будет для нас немножко необычным. Дело в том, что есть один любопытный очерк. Но сам текст неважно читаем, да и переписывать в ручную , сами понимаете. Для этих целей была привлечена программа. И вот тут могут быть ошибки не в плане орфографии, а в плане распознавания букв. Вместо буквы т может проскочить г или вместо е буква с и наоборот. Поэтому не обращайте на это внимания. И так .<br>Для справки.<br>А. Зо&#769;рич (псевдоним; настоящие имя, отчество, фамилия Василий Тимофеевич Локоть) (1899–1937), русский писатель, журналист, сценарист. Работал в газетах «Правда», «Известия», печатался в журналах «Огонёк», «Прожектор», «Смехач» и др. Выпустил книги очерков «В стране гор» (1929, о Дагестане и Туркестане), «Машина идёт в Севастополь» (1932, об автопробеге Москва–Севастополь), «Советская Канада» (1931, о поездке в Карелию и на Кольский полуостров).. Расстрелян в 1937 г. Сочинения изъяты из фондов библиотек. Реабилитирован в 1957 г.<br>И вот именно о поездке в Карелию, а точнее даже в Вешкелицу, которая была напечатана в журнале " Наши достижения" за 1930 год, представляю.<br>vk.com/@moysuojarvi-a-zorich<br><br>А. Зорич<br>ВЕШКЕЛИЦЫ. <br><a href="https://vk.com/@moysuojarvi-a-zorich" rel="noopener" target=_blank>https://vk.com/@moysuojarvi-a-zorich</a><br><br>Мы ехали, пробираясь сквозь напоенные весенним ароматом леса, огибая одно за другим застывшие, спокойные зеркальные озе­ра, минуя одну за другой бурные порожи­стые речки—по карельскому тракту, к фин­ской границе. Был чудесный, солнечный июнь­ский день, такой великолепный день, какие выдаются только на севере, в награду за долгую, сумеречную и тоскливую шестиме­сячную полярную зиму и ночь; торжество оживающей природы ощущается здесь в та­кие дни с какой-то особенной радостью и остротой. Одуряюще пахло хвоей, щебетали на все голоса птицы в чаще, весело шумела вода на порогах придорожных речушек. Со­гретый и расцвеченный солнечными лучами воздух, прозрачный и чистый, струился меж деревьев, впитывая их пряные ароматы. Мы проехали деревню Алекка, круто свер­нули влево, взлетели с разбега на пригорок, и перед нами открылось во всю ширь зали­тое полуденным северным солнцем изумитель­ное зеленоватое Сямозеро, которое здесь на­зывают морем. Одинокая рыбачья лодочка мирно маячила вдали, и в тишине, окутав­шей берега, было слышно, как там шуршат снасти, подтягиваемые на борт; у прибреж­ных камней, вздымая каскады дрожащих, пе­реливающих цветами радуги брызг, плеска­лась рыба...<br><br>Неожиданно шофер круто затормозил ма­шину. На нас пахнуло гарью. Слева, над пригорком, клубами поднимался над переле­ском дым. Может быть, это, забыв всякую осторожность, пастухи разложили, спасаясь от комаров, костер в лесу, настолько прогре­том солнцем, что, казалось, стволы столет­них деревьев должны быть теплы на ощупь? Может быть, это начинался лесной пожар, который, если во- время не остановить его, чудовищным огнем сметает здесь сотни гек­таров превосходного и бесценного строевого леса в течение нескольких часов? Мы встали и, перелезши через дорожную изгородь и увязая в чавкающей болотной грязи, взобрались на пригорок.<br><br>Неожиданное и странное зрелище предста­вилось моим глазам, глазам человека, впер­вые попавшего в этот край с его необы­чайно пестрой и противоречивой бытовой и хозяйственной штриховкой. На пригорке го­рел, заволакивая перелесок удушливым чер­ным дымом и накаляя воздух и землю на сто метров вокруг, огромный, как-то особен­но сложенный, вытянутый длинной цепочкой, костер. Трое полураздетых людей передви­гали его обгорелыми шестами, по мере того, как огонь уничтожал скудную растительность земли, все дальше, по склону бугра. Каза­лось, они задались дикой мыслью—спалить землю. Все трое—и женщина и двое муж­чин—были в лаптях и в одном холщевом исподнем белье. По измученным лицам их, покрытым слоем сажи, ручьями стекал, сме­шиваясь с грязью, пот; глаза их были крас­ны и воспалены, волосы на головах и в бо­родах местами обгорели; они кашляли бес­прерывно, задыхаясь в дыму. На них жалко и страшно было смотреть; они выглядели, как первобытные лесные дикари или греш­ники с картин дантовского ада. Мы подошли, с опаской шагая по горячей золе, ближе и поздоровались. Продолжая во­рошить и передвигать шестами огонь по бу­гру, люди отвечали, улыбаясь, с той радуш­ной приветливостью, какая составляет одну из приятнейших черт карельского народа. Му­чительная обстановка работы тяготила их, очевидно, гораздо меньше, чем это можно было предположить со стороны. Обливаясь потом и задыхаясь в дыму, они весело по­смеивались в то же время и шутили добродушно, глядя как мы, по- журавлиному под­нимая ноги, обходим, щадя подошвы город­ских башмаков, кучки тлеющих углей. Ви­димо, здесь брала своя привычка, выработан­ная в поколениях. Впервые я увидел на практике так назы­ваемое подсечное хозяйства, о котором до сих пор приходилось только читать в кни­гах. На пригорке перед нами был один из участков такого хозяйства, как раз подгото­вляемый к посеву.<br><br>Год тому назад это место было еще по­крыто густым лиственным лесом. Потом лес вырубили до основания, до последнего сучка, и оставили сваленные стволы и выкорчеван­ные пни зимовать и просыхать до следую­щего лета. Теперь их жгли, шестами пере­двигая по участку огромный, сложенный из них костер и равномерно накопляя на бу­дущем поле золу, которая является единствен­ным видом удобрения на подсечной земле. От того, насколько равномерно и густо ля­жет се слой, целиком зависел будущий уро­жай. Серая зола покрывала горячую землю, она поскрипывала под ногами и шевелилась, точно живая, под порывами легкого влаж­ного ветерка с озера. Каждый раз при этом люди с шестами, останавливая свой разме­ренный шаг, замирали па секунду и, защи­щая ладонями глаза, пристально смотрели в сторону озера, точно навстречу какой-то не­зримой, надвигающейся опасности. Они ра­ботали не спеша, но в их рассчитанных дви­жениях чувствовалась тревога и напряжен­ность. Видимо, они дорожили каждой мину­той. Нам объяснили, в чем дело. Если бы ве­тер, раздувающий огонь, упал сейчас и ко­стер погас—работу придется прервать посе­редине, не окончив сжигания и, главное, не перепахав золу в земле,—прервать до нового сухого и ясного дня. А кто знает, долго ли удержится погода и не хлынет ли завтра про­ливной дождь, который в несколько часов без остатка смоет всю золу с пригорка, пре­вратив ее в жидкую, черную грязь? Если же ветер посвежел бы сейчас, он поднимет и шутя развеет легкий зольный порошок во все стороны на сотню метров вокруг. Поди, собирай потом с лукошком бесценные его крупицы по болотам и лескам! В обоих слу­чаях весь тягчайший предварительный кре­стьянский труд—и рубка, и корчевка, и сжи­гание—все пропадает зря; земля, с которой случайным ливнем или случайным порывом сильного ветра смоет или сдует удобрительную золу, окажется не в состоянии родить.<br><br>На ней не взойдут даже сорняки. В нее ни­кто не рискнет уже бросить семена; и уча­сток, над которым сплошь и рядом па протя­жении нескольких недель бьется, не покладая рук, чтобы освоить его, целая крестьянская семья, участок, где каждая пядь земли в буквальном смысле этого слова пропитана бывает потом человека, участок, которому оставалось до пахоты и посева всего два-три дня, приходится бросать, чтобы, наметив но­вый, терпеливо начать всю адскую работу сызнова... И люди на подсеке, равномерно работая шестами и поминутно отирая рукавами на­сквозь мокрых рубах пот, струившийся по лицам, со страхом, с мольбой и с надеждой смотрели на озеро, над которым ветер гнал с востока легкие перистые тучки по небу. К счастью или к несчастью выбран нынеш­ний день для костра? Удастся ли хоть бо­роной пройтись, заделав, сохранив, спрятав золу, по новой, в таких муках освоенной земле? Или свежеющий ветер безжалостно сметет у них на глазах все, что было до­стигнуто ценой их изнурительного, ужасного месячного труда—и участок, на котором они мысленно видели уже зеленые, веселые всхо­ды, в несколько минут превращен будет в безрадостную, черную пустошь, в могилу их стараний, всех их хозяйственных надежд. Я стоял, смотрел и думал: как ужасна, как бессмысленна, как оскорбительна эта игра слепого случая, эта рабская зависимость и покорность и бессилие человека, способного воздвигать Днепрострой, передавать портре­ты по радио и пересекать океаны на само­летах! Подсечный участок, на котором мы стояли, занимал, примерно, одну пятую гектара. Кре­стьянская семья из трех человек потратила шесть полных рабочих дней, чтобы срубить на нем лес и выкорчевать пни; еще шесть дней занял процесс сжигания, три дня дол­жна была отнять пахота, и не меньше пяти дней они предполагали ставить изгородь, защищающую посев от скота, который, с бу­бенцами на шее, свободно бродит здесь во­круг деревень по болотам и лесам, уходя подчас на двадцать и на тридцать километров от дома. Стало быть, они затратили втроем, чтобы освоить и засеять этот крохотный уча­сток земли, двадцать дней; в переводе на одного человека получалось, что гектар тре­бует триста полных рабочих дней! Больше трех урожаев с подсечного поля не собирают; на четвертый год истощенную землю, в которую вложено было столько тяжкого труда, бросают и идут вырубать лес и добывать залу в кострах на новый участок... Дикая и хищническая эта система, истре­бляющая леса, истязающая землю и людей, уже начинает, правда, отмирать сейчас; но все же подсеками, мрачная обстановка кото­рых воскрешает в памяти картины далеких средних веков, занято еще около семи про­центов всей посевной площади Карелии... Когда мы прощались с людьми на подсе­ке, старик снял шапку. Мокрая его лысина казалась белой, как бумага, в сравнении с обгорелым, красным, воспаленным лицом; она походила на театральный, плохо пригнан­ный парик. Работая шестом, он прислуши­вался ко всему, о чем мы говорили, и теперь сказал, прощаясь и подавая горячую, покры­тую мелкими волдырями руку:<br><br>- Отец мой двадцать лег с шестом маял­ся. Плакал, а маялся. Слезки не дружки, а разве без слез проживешь? Где она, тая крас­ная жизнь?<br><br>И вот мы проехали еще пятнадцать кило­метров, мелькнули перед нами первые плетни, первые изгороди и первые бревенчатые дома деревеньки Вешкелицы, и мы увидели, как тягостный сон, как живой призрак дорефор­менного рабства, оставив позади подсеку с ее кострами—«где она, тая красная жизнь». Колхоз «Новая жизнь» был создан в Вешкелицах сравнительно недавно, всего год то­му назад. Его хозяйство переживало еще пе­риод той сложной ломки, той коренной пере­стройки, которые неизбежно сопровождают организацию новых жизненных форм. Ему нечем еще было особенно похвастать, нечем еще было особенно демонстрировать огром­ные неисчислимые преимущества организован­ного, коллективного труда. Старые законы и методы, старые традиции и представления, в плену которых десятки лет жила до этого деревня, трещали уже, правда, по всем швам. Штрихи, крупицы и элементы нового явственно ощущались во всем, когда мы проходили, присматриваясь, но улицам деревни. Убогие, допотопные дере­вянные сошки, вчера еще составлявшие ос­новной хозяйственный инвентарь вешкелицких крестьян,- за ненадобностью сваленные в ку­чу,- доживали, догнивали уже сегодня остат­ки своих безрадостных дней в «братской мо­гиле» на околице. На смену им по полям ползли, сияя свежей, зеленой краской, плуги Сакка.<br><br>Примечание .<br><br>Для вспашки старопахотных земель в Центральной России очень пригодными оказались плуги Сакка, которых до 1914 г. ежегодно завозилось до 100 тыс. и кроме того, почти 20 российских заводов выпускали эти плуги для нужд России.<br><br>А. Зорич, изображение №1<br>У пожарного сарая, под навесом, стояла большая сенокосилка; аккуратно сма­занные маслом зубцы ее блестели, точно покрытые слоем никеля или серебра. Где-то у амбаров работал трактор; ровный, сильный гул мотора, эхом отдаваясь в перелесках, разрывал привычную, сонную тишину дерев­ни, и лошаденки, жевавшие сено во дворах, поминутно поднимали, прислушиваясь к этим странным, новым звукам, головы и тревожно прядали ушами. В маленьком сарайчике близ общественного скотного двора женщины в белых фартуках поверх обычных сарафанов, сцеживали сквозь марлю молоко вечернего удоя; в сарайчике стояли сепаратор и масло­бойка и на стене висели, отпечатанные на машинке, правила внутреннего распорядка и ухода за скотом. Все это было необычно, ко­нечно, и с очевидностью показывало, как ру­шится, дрогнув, привычный, вековой уклад серой и пищей деревенской жизни; это было даже поразительно рядом с той подсекой, ко­торую мы видели и которой ужасались всего полчаса тому назад. Нам вспоминались ко­стры и пепелище, грязная, черная от сажи, вся пропитанная потом рубашка и обгорелые лапти на ногах старика, его воспаленные, слезящиеся глаза, его покрытые волдырями руки. Контраст был слишком резок. Мы про­ехали всего несколько километров, но как будто попали из одной эпохи в другую. При всем том чувствовалось, однако, что деревня делает, вырываясь из старых пут, только первые шаги. Запашка шла тракто­ром и плугами, но пахали еще по-старинке, местами очень мелко и кое-как, как привыкли пахать по необходимости, щадя животину.<br><br>С осени были уничтожены межи и запашной клип увеличен в полтора раза, но урожаи с гектара почти не поднялся и оставался еще на том убогом уровне, которого держались, работая па «конном хребте», и деревенские единоличники. Скот, сведенный с дворов, стоял в общественном хлеву; но там было еще достаточно грязно, не было ни подсти­лок, ни хороших кормушек, сильные корма только-только еще были пущены в ход, и кривая удоев шла вверх медленным, черепа­шьим шагом. Колхоза, в настоящем, в стро­гом смысле этого слова, колхоза, как образ­цового общественного хозяйства, еще не бы­ло; был только фундамент колхоза, на кото­ром медленно, в муках зарождались и росли леса новой, будущей постройки. По всему чувствовалось, что это крепкий фундамент, и через два-три года люди, сложившие пер­вые кирпичи этой постройки, забьют, добрав­шись доверху, последние гвозди в стропилах ее венца. Это был верный путь, по которому деревня выходила из грязных, темных закоулков на широкую, сверкающую дорогу настоя­щей жизни; но на этом пути был сделан только первый шаг, и новые хозяйственные формы только-только начинали еще отстаи­ваться, завоевывая и утверждая свои преи­мущества, свое право на жизнь. Вероятно, именно поэтому меня не поразил особенно ни трактор, ни сакковские плуги на полях, ни-марля над сепаратором, хотя посте подсеки и было такое ощущение, что мы попали в культурнейший уголок края. А этот культурнейший уголок была крохотная, не­проезжая деревенька у финской границы, до которой даже на быстроходном «Бюике» мы ехали от города, от Петрозаводска, добрых восемь часов! Но в экономике колхоза, за исключением перспективы, с несомненностью открывавшейся впереди, не было еще, повто­ряю, почти ничего, что резко выдвигало бы его уже сейчас над уровнем обычного кре­стьянского хозяйства нашей средней полосы хотя бы.<br><br>Меня поразило другое- люди, отношения, быт. И внутреннее их существо, и формы и детали, из которых складывались эти отноше­ния, и быт, насквозь пропитанный уже, каза­лось, новым духом своего времени—все это было, действительно, удивительно для глухой, заброшенной деревни и совершенно не вя­залось с обычным ходячим, старым предста­влением об укладе и культурном уровне кре­стьянской жизни. Мы познакомились с председателем кол­хоза Богдановым. Бедняк и демобилизованный красноармеец, фронтовик, с винтовкой в ру­ках прошедший сквозь всю мучительную и героическую эпопею гражданской войны, че­ловек этот был организатором и душой кол­хоза. Больше всего он поразил нас, кажется, тем, что положительно не умел смеяться. Даже когда он улыбался, чувствовалось, что улыбается он одними губами и только из при­личия; то, что называется душой, в улыбке не участвовало. У него было самое обыкно­венное скуластое русское лицо со вздерну­тым носом и белесыми бровями; но странное выражение строгой замкнутости, какой-то по­стоянной напряженной внутренней сосредо­точенности застыло на этом лице и свети­лось в его глазах. Казалось, человек этот, однажды начав думать, уже не в состоянии остановиться; какая-то большая мысль цели­ком завладела, как будто, его сознанием и всем его существом, и все окружающее, что было за пределами этой мысли, воспринима­лось им почти механически, не вызывая ни чувств, ни интереса. Две параллельных, глу­боких, как шрамы, складки, прорезали его лоб и целая сеть морщин сложилась и сурово застыла у рта. Как казалось на первый взгляд заурядным его лицо, это было лицо фанатика и человека, который много пережил, много страдал, ожесточился и глубоко ушел, замкнувшись, в себя. Он был на редкость мол­чалив и разговориться с ним нам так и не удалось. Но потом нам рассказали, сколько перенес этот человек, покуда ему удалось организовать колхоз в своих Вешкелицах, и идея—та идея, фанатиком которой он дей­ствительно был—получила свое осущест­вление.<br><br>Эта мысль, мысль о новой жизни, на ши­рокую дорогу которой можно и нужно выво­дить деревню, родилась и крепко засела в его сознании очень давно, еще тогда, когда во вшах, в грязи, он замерзал в блиндажах под Перекопом, еще тогда, когда с кавале­рийской бригадой он метался под Орлом, ли­квидируя страшные мамонтовские рейды. Мысль была смутная, путаная, но горячая. На острие штыка он пронес ее сквозь все фронты гражданской войны в сонный покой заброшенной своей глухой деревеньки.<br><br>Постепенно она отточилась, отшлифова­лась, налилась содержанием, приняла реаль­ные контуры. Тогда он принялся за дело. Речь его, когда он впервые заговорил о кол­хозе в Вешкелицах, произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Его освистали. Он выслушал свист и ругань, дал успокоиться крикунам и поднял вопрос вторично. За годы войны он научился выдержке и понимал неизбежность суровой борьбы. Он заговорил вторично и несколько бедняков, о которых в деревне говорили, что у них не то, что ско­тины, но даже и жен нету,—поддержали его; это было ядро будущего колхоза. Но деревня в целом яростно обрушилась на него, готовая побить его камнями. Над ним издевались, глу­мились, всячески травили его, угрожали ему расправой и смертью. То у него ночью зани­малась вдруг огнем жалкая скирда сена во дворе его лачуги, то издыхала вдруг собака, которой совали хлебный мякиш с гвоздями внутри, то, когда он проходил вечером по улицам, звучал вдруг в трех шагах от него предательский выстрел за плетнем, и слышал­ся топот чьих-то убегающих ног... Он почти не спал по ночам, он тайком уходил из дома, когда наступали сумерки, и прятался в скир­дах на полях; и даже днем, показываясь на улицу, он ощупывал наган в кармане шинели. Бабы плевались, когда он проходил, ребя­тишки тюкали ему вслед и швыряли грязью.<br><br>Но он твердо знал свою дорогу и он доста­точно много видел и достаточно много понял за эти годы борьбы на фронтах, чтобы его плевками или выстрелами из обреза можно было сбить с нее; стиснув зубы, он, не оста­навливаясь, шел вперед, к цели, которая бли­стала перед ним, как далекий, обещающий радость и отдых, огонь перед ночным пут­ником. Он шел вперед, и только улыбался все реже и реже, только все глубже и глубже прорезались угрюмые морщины у него на лбу и вокруг рта и все чаще и чаще светилось так поразившее нос выражение огромной вну­тренней сосредоточенности в его глазах. Один за другим, зараженные огнем, которым он горел, поверив горячим словам, которые нахо­дились у него для каждого, кто хотел его слушать, убежденные доводами, которых все­гда было у него столько, сколько зерен в головке мака—одни за другим, примыкали к нему бедняки. Это были преимущественно по­чти нищие люди, без кола и без двора за душой. Они ничего не приносили с собой в хозяйство, в колхоз, кроме собственных рук и ненависти к той тоскливой жизни, которой они жили до сих пор; но эти руки умели и хотели работать и эта ненависть легко пере­ключалась в подлинную жажду строить, бо­роться и победить. И колхоз зародился, кол­хоз рос на глазах, и очень скоро заставил признать себя и считаться с собой всех, кто остался, отгородившись от жизни, в одиноч­ку хозяйничать на старых дедовских межах. Через все преграды, которыми усеян был его тяжелый путь, пришел, все-таки этот чело­век к цели, к огню, который светил ему впереди. К тому времени, когда нам довелось побывать в Вешкелицах, в колхоз вступило уже 43 хозяйства. Правда, они составляли еще только треть деревни; правда, середняки в массе занимали еще, присматриваясь, выжи­дательную позицию. Правда, темные дере­венские элементы продолжали еще злобство­вать, распуская о «коммунке» всяческие вздор­ные слухи. Но им приходилось уже скорее обороняться, нежели наступать. «Коммунка» была уже силой, тягаться с которой станови­лось все трудней, все бессмысленней и опас­ней с каждым днем. Ее жизненность, ее хо­зяйственные перспективы были очевидны, ее положение становилось все прочней и проч­ней и ее влияние росло в деревне буквально на глазах...<br><br>Мы шли деревенскими закоулками на око­лицу, где заложен был и отстраивался новый скотный двор колхоза. Слышно было, как сту­чали топоры и уже издали чудесно пахло свежим лесом. Богданов на ходу коротко рас­сказывал нам о хозяйственных планах насту­павшей осени. Я слушал его отрывистую, сжатую, рубленую речь, смотрел на мор­щины, испещрявшие его лицо, ловил его со­средоточенный, угрюмый взгляд—и думал: только революция могла родить людей с та­кой волей, с такой верой в свое дело, людей, которые с таким железным упорством умеют шагать к цели! И еще я думал, глядя на этого человека, что совсем не так легка роль проводника и организатора новых идей в де­ревне, как это выглядит часто на бумаге!<br><br>Богданов на полуслове оборвал вдруг фра­зу и сказал:<br><br>-А вот, познакомьтесь: наш луговод.<br><br>Луговод? Луговод в Вешкелицах? Специ­альный луговод в колхозе сорока трех полу­нищих деревенских бедняков?<br><br>- А вот и полевод,—не давая опомнить­ся, опять представил Богданов.<br><br>Подошли и полевод, и животновод, и заве­дующий молочным хозяйством. Мы с любо­пытством присматривались к этим людям, ко­нечно, это не были специалисты в привычном понимании этого слова, в привычном нашем представлении—специалисты с дипломами и со значками или следами от значков на фу­ражках. Это были те же вчерашние деревен­ские батраки, те же вчерашние демобилизо­ванные красноармейцы, прошедшие в городе скромные курсы подготовки колхозных ра­ботников. Им сообщены были только начатки знаний, необходимых для того, чтобы внести первичные элементы организации в новое, общественное хозяйство. Но они были пре­красными практиками своего дела, и эти кро­хи знаний в их распоряжении значили не меньше, вероятно, чем полные курсы вузов­ской премудрости в руках человека, усвоив­шего теорию, но лишенного опыта. Для них не существовало абстракций в том скудном запасе сведений, которым их вооружили на­спех на курсах: каждый абзац теории, каждую крупицу отвлеченного знания они тотчас же переносили, связывая их с живой жизнью, па поля, на огороды, в коровники и конюш­ни. И этот минимум сведений, который не имел, казалось, даже грошовой ценности, ока­зался целым богатством в их руках. Кроме того, им был дам какой-то общий толчек, и, вернувшись с курсов, они сами засели уже за книги, вступили в переписку с бывшими преподавателями, с карельскими агрономами и опытными станциями—и в несколько меся­цев вдвое, втрое увеличили запас знаний и чрезвычайно расширили свой кругозор. В деревне смеялись над ними первое время, и даже внутри самого колхоза нм пришлось начать и вести, преодолевая большое сопро­тивление, упорную борьбу за новые методы, за семиполье, за правильную вспашку, удой, пастьбу, сортировку и сев семян. Эта борьба тоже не закончилась еще в Вешкелицах, когда мы там были; но основная толща старых по­нятии, традиций и суеверий была уже про­бита. Если кое-где и пахали еще мелко и небрежно, то находили этому, оправдываясь, десятки всяческих причин, но никто не гово­рил уже, что именно этим способом и надо пахать, потому что так работали отцы и деды; если и была грязь на скотном дворе, то ссылались на то, что не хватает подстилки, но никто не смеялся уже, когда говорилось, что скотину надо мыть и чистить скребни­цами. «Студенты»,—как в насмешку окре­стили было вначале колхозных курсантов в деревне,—недаром работали не покладая рук почти год, вкладывая в эту работу все свои способности и знания, всю кипучую молодую энергию и преданную, горячую любовь к делу, какая в них жила. Они агитировали и словом и примером, они уговаривали и льсти­ли, где было нужно, и давили, где было мож­но, авторитетом книг, они просили, доказы­вали, требовали и бурно воевали, организуя общественное мнение и большинство, на ка­ждом собрании. Бывало, что, увидев негодную вспашку, они сами, закончив рабочий день, усталые, измученные, под общими беззлобны­ми, но скептическими улыбками становились перепахивать поле. Бывало, что чуть не плача упрашивали они переворошить лишний раз сено на луговом покосе. Бывало, что чуть не силой отбивали они у крестьян больных лошадей, которых те начинали по- старинке, чтобы не «захолонули печенья», безжалостно гонять на корде, вместо того чтобы поставить на покой в стойло. Это были не прежние, не обычные агрономы. Те очень много знали, но обычно только проездом давали здесь рав­нодушные свои и случайные советы. Эти знали очень мало, но они всеми фибрами свое­го существа связаны были с деревней; они целиком жили ее интересами и нуждами, они отдавали ей все, что имели >1 могли отдать, и разделяли, участвуя помощью, словом и де­лом в каждом ее дне, все ее горести и ра­дости. Инстинктивно, деревня конечно чув­ствовала это. Кроме того, они оказывались обычно правы почти во всех практических спорах и вопросах; это создавало им посте­пенно авторитет. К ним начали уже прислушиваться, к ним водили уже, случалось, в важных случаях скот из деревни для осмотра приносили проверить семена и с ними при­ходили советоваться даже старые, опытные хозяева со стороны. Бон еще продолжался, но было уже очевидно, что они выйдут побе­дителями, что они тоже добьются своего и впервые сумеют подвести под общественное деревенское хозяйство, сломав прогнившие столетние, старые устои, фундамент новых, пусть примитивных, но точных научных зна­ний. Опять мы шли и разговаривали, опять я вглядывался в загорелые, здоровые лица этих людей, смотрел, как шагают они широко, по-деревенски, размахивая большими, муску­листыми руками и твердо ступая крепкими и сильными, обутыми в рваные, заплатанные сапоги, ногами—смотрел и думал снова: какая огромная потенциальная, здоровая силища за­ложена в них, в том классе, представителями которого они были, если им удалось так пере­тряхнуть за десять месяцев все, что склады­валось столетиями!<br><br>Богданов сказал, когда, осмотрев, строя­щийся скотный двор, мы вышли снова на улицу.<br><br>— Теперь, сети пожелаете, можно пройти в ясли. Посмотрите на наших ребят.<br><br>Конечно, мы пожелали.<br><br>Ясли размещены были в небольшом весе­леньком домике на площади. Помещение бы­ло простое и скромное. Но, право же, мне случалось бывать во многих подобных учре­ждениях, в городах—и нигде я не видел, ка­жется, такого образцового порядка, такой опрятности и уюта! Печать исключительной, трогательной заботливости, любви и внима­ния лежала здесь решительно на всем, в этом уголке нового, впервые организующе­гося быта. Комнаты были отлично проветрены и в доме пахло чистотой. Аккуратные кроват­ки правильной шеренгой стояли вдоль стены; они были накрыты глажеными белыми одея­лами. В сетках и в ящиках лежали игрушки; «право собственности» па них Сыто отменено, и они перераспределялись среди ребят ка­ждый день заново. На стене, в углу, висел аптечный шкафчик, на склянках белели ровные наклейки с русскими, тщательно выведенными надписями. В кухне мыли посуду; нестерпимо сверкали начищенные кастрюли. Персонал весь щеголял в опрятных, серых халатиках; конечно, «персонал» состоял из тех же колхоз­ниц, в очередь, по нарядам несших работу в яслях. Колхозницей была и заведующая, прошедшая специальную школу подготовки в городе. Здесь все целиком построено было на самообслуживании. И во всем чувствова­лось, что работа, которую делают здесь в оче­редь эти люди, является для них не служеб­ной обязанностью, но своим близким делом, в качестве и в успехе которого они заинте­ресованы всем своим существом. Мы остановились у доски, на которой кноп­ками приколоты были объявления.<br><br>— Межой,—сказала нянька, провожав­шая нас по комнатам.<br><br>Она не умела правильно сказать это слово, но в голосе ее звучала гордость. Действи­тельно, было чем гордиться! В меню на этот день значились по порядку—манная и рисо­вая кашки с изюмом, бутерброды с мостом, рыбный бульон, фрикадельки и компот из сушеных абрикосов. Манная кашка в Вешкелицах! Абрикосовый компот в деревушке, ко­торая не обозначена даже на трехкиломе­тровой карте, вероятно, и до которой двести километров от ближайшего города! В при­мечании было сказано, что детское питание ведется строго по нормам, выработанным Наркомздравом. Мы попробовали бульон и фри­кадельки: положительно, ничего нельзя было бы возразить, если бы такими блюдами кор­мили нас в московских заведениях Нарпита! Очередная кухарка стояла, наблюдая в две­рях и улыбалась широко, довольно и гордливо, отирая чистым платком пот с лица. Все это было удивительно; трудно было даже как-то представить себе, что все это видишь наяву, в действительной жизни, а не в каком ни будь агент-передвижке кино. Дети всего колхоза сносятся сюда с раннего утра на весь день; их купают, переодевают во все чистое, их кормят до шести раз в день, следят, чтобы они спали в «мертвые часы», играют с ними, лечат их, если они прихва­рывают, и непрестанно и тщательно наблю­дают за ними, организуя, по мере уменья и возможностей, просыпающееся детское созна­ние. Значит, конец грязным тряпкам и люль­кам, в которых до рвоты закачивают по ха­там детишек в деревнях, пичкая их, чтобы не кричали, хлебным мякишем, смоченным в водке? Конец квасному питанию, знахарству, колотушкам, грыжам, золотухе, рахиту? В правилах внутреннего распорядка мы прочли, что дети не меньше шести часов в день проводят на воздухе, что им не дают есть, не помыв их рук, что дежурным не рекомен­дуется заходить без халатов в комнаты и категорически воспрещается при каких бы то ни было обстоятельствах наказывать де­тей и повышать голос при обращении с ними. 'Надо в каждом затруднительном случае,- читали мы в правилах,—советоваться с заве­дующей и товарищами, но ни в коем случае не подвергать насилию личность ребенка». Личность ребенка? Какие понятия стали до­ступны деревне, каким она заговорила язы­ком! Пусть эти правила не всегда и не во всем исполнялись даже; они поражали уже тем, что висели на стене этого замечатель­ного домика в Вешкелицах!<br><br>Мы спросили, на какие средства органи­зованы и содержатся ясли. Оказалось, что на содержание детей и стариков отчисляется двадцать процентов заработной платы кол­хозников. В этом был уже явственный при­знак высшего социального строя, явственный признак новой, нарождающейся культуры и культурности. Цивилизованные наши соседи, те же, образцовые с хозяйственной стороны, богатые финские деревни по ту сторону близ­кой границы—могли ли они похвастать чем- нибудь подобным? А ведь это бал колхоз, состоявший исключительно из бедняков и ба­траков, неимущих, полунищих людей! Нет, положительно, все это способно было ошело­мить самого невозмутимого человека! Перед отъездом мы закусили в обществен­ной столовой колхоза. Это тоже было совер­шенно исключительное для деревни явление; колхозники в огромном большинстве давно уже бросили готовить дома, и женщины, сбросив тяжкое бремя кухонных забот, по целым месяцам не затопляли даже печей. Все семьями питались в этой столовой, органи­зованной и обслуживаемой на тех же началах, что и ясли. Обеды полагались рыбные или мясные, обязательно со сладким и обязательно с чаем; горячие завтраки и ужины мало чем уступали им по сытости. Резаный хлеб горами лежал на подносах, и его можно было брать и есть, сколько угодно. Нельзя сказать, чтобы было особенно чисто и особенно вкусно го­товилось в этой столовой, но все же на сто­лах лежали новенькие, блестящие клеенки, перед едой стало обязательным мыть руки в умывальной, каждому полагался отдельный прибор, за столом было запрещено курить, во время обеда включался обычно громко­говоритель и принимались концерты из да­леких городов. Ресторан с музыкой в деревне, в десяти километрах от которой пылали еще, воскрешая в памяти картины петровских вре­мен, мрачные костры на подсеках! Можно ли было не изумиться?Потянулись сюда, между прочим, присмо­тревшись и кое-что подсчитав, и «сторонние» единоличники, не вошедшие еще в колхоз. Их не прогнали, конечно, и многие из них тоже перестали стряпать дома, целиком перейдя на общественное питание. Столовая оказалась отличным орудием агитации; с особой нагляд­ностью здесь сказывались все преимущества, выгоды и удобства коллективного, организо­ванного труда и быта.<br><br>Мы уезжали из колхоза под вечер, когда заходящее солнце заливало уже золотом опушки тихих, засыпающих лесов. Богданов проводил нас до околицы, и мы простились. Рукопожатие у него было крепкое, какое бы­вает у прямых и мужественных людей. В глазах у него теплилось все то же выраже­ние напряженной сосредоточенности. Опять он думал о чем-то. Когда мы тронулись, один из наших спут­ников, карельский товарищ, сказал, выражая общую нашу мысль и ощущение:<br><br>— Смотришь вот и думаешь: какими ги­гантскими шагами, какими прыжками шагает жизнь! Столько ломается старого и столько создается нового на обломках—голова кру­гом пойти может! Вот тебе и Вешкелицы! За десять месяцев сделано столько, что в обыч­ное время и за десять лет не сделать. Конеч­но, ни за что не сделать! В какую эпоху, скажите, кроме эпохи революции, в какой стране, кроме нашей страны, возможны та­кие вещи? balabolka Fri, 19 Dec 2025 17:08:44 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537282.htm#pp5537282 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537282.htm#pp5537282 И мы входим в ту часть нашего района, где особенно проявляется менталитет карельского народа. Это проявилось в манере заселения по территории. Обратите внимание, что нет не одного карельского города. Карелы не строили каких то больших поселений, чаще хуторской образ жизни. По принципу- я не кому не мешаю, но и мне не мешайте. И вот тут достаточно сказать, что на период 1892 года в Вешкельское общество входило аж 20 небольших деревень и хуторов, то после революции отток из Суоярви местного населения увеличил количество таких поселений и на 1928 год их было уже 39. Но даже сама Вешкелица объединила в себе несколько стоящих рядом деревенек. Пока не смог найти названия с западной стороны озера Маккойлаярви. На старых картах отмечены дома, но имени этому месту нет.<br><br><a href="https://vk.com/wall-174238550_29186" rel="noopener" target=_blank>https://vk.com/wall-174238550_29186</a> balabolka Fri, 19 Dec 2025 01:45:01 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537265.htm#pp5537265 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5537265.htm#pp5537265 Что означает само имя - Вешкелица? Есть несколько теорий.<br>Одна из них- Векша- белка. Дань платили беличьими шкурками.<br>Но я придерживаюсь всё же другой версии. От обычного русского слова - Вешка. Ведь мы же не знаем, кто жил в этих краях в 16 веке. Если посмотреть на спутниковый снимок, то с севера без вешек в эту деревню и не попасть, кругом одни озёра. Сами посудите. Есть такой район- урочище Савилатчу. Это место известно наличием глины и судя по старинным картам здесь размещался небольшой кирпичный заводик. Но разговор не об этом. Раз была глина, то и глиняные горшки могли ваять то же тут. А в той же переписной книге 16 века есть упоминание о таком поселении- Горшечный конец. А это действительно находится за всеми этими озерками от Вешкелицы и на погост то надо было как то попадать... Красным цветом обозначена дорога , которая есть сейчас. Жёлтым цветом дорога, которая проходила на старых картах. Ну, а какая версия вам ближе, судить вам.<br>Наткнулся на одну любопытную статью, где описаны названия .<br>Ho&#353;koilu, рус. Хошкойла, от карельского Ho&#353;koi, которое восходит к рус. православному мужскому имени Осип,<br>Ar’koilu, рус. Арькойла (от кар. Ar’koi – рус. Аркадий),<br>Vua&#269;&#269;il, рус. Ваччойла (Vua&#269;&#269;i – Василий),<br>Makkoilu, рус. Маккойла (Makkoi – Макар),<br>Pau&#353;oilu, рус. Павшойла (Pau&#353;oi, Pav&#353;oi – Павел),<br>Nikkoilu, рус. Никкойла (Nikkoi – Никон).<br>Dekku: кар. Dekku < рус. Ефим,<br>Pedri: кар. Pedri < рус. Петр,<br><br><br><a href="https://vk.ru/wall-174238550_29190" rel="noopener" target=_blank>https://vk.ru/wall-174238550_29190</a> balabolka Fri, 19 Dec 2025 01:17:36 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5426170.htm#pp5426170 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5426170.htm#pp5426170 РГИА<br><br>Шифр<br>Ф. 796 Оп. 77 Д. 48<br>Заголовок<br>По доношению архангельского епископа Вениамина с мнением о наказании епитимией на 2,5 года крестьянина Петрозаводского уезда Вешкельской волости Тимофея Иванова за убийство крестьянина Николая Семёнова и за ранение крестьянина Карпа Никитина.<br>Крайние даты<br>21 января 1796 - 15 апреля 1796<br>Шифр<br>Ф. 796 Оп. 132 Д. 2003<br>Заголовок<br>По рапорту Аркадия, архиепископа Олонецкого, о бесплатном отпуске леса диакону Вешкельского погоста Стефану Вешкельскому на постройку дома.<br>Крайние даты<br>12 ноября 1851 г.<br>Шифр<br>Ф. 806 Оп. 5 Д. 9153<br>Заголовок<br>Духовное правление при протопресвитере военного и морского духовенства. По прошению священника Николая Вешкельского о принятии его на службу.<br>Крайние даты<br>15 июля - 14 октября 1914 г. Leontiya Wed, 17 Sep 2025 23:26:35 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5425955.htm#pp5425955 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5425955.htm#pp5425955 А мы продолжаем наш экскурс в историю нашего края.<br>В связи с полным закрытием государственной границы у местного населения не стало возможности закупать продукты питания в близлежащих российских городах Олонец и Петрозаводск. А более менее сносные дороги были именно в этом направлении. В районе начался голод. В большей степени это относится к приграничным деревням, таким как Хюрсюля, Игноила и Хаутоваара.<br>Письмо губернатора провинции - министру по социальным вопросам.<br>" Во время поездки в восточные районы я ещё более отчётливо замечаю огромное значение для жителей района строительство железной дороги. В восточной части провинции жители не имеют работы. И не имеют возможности покупать еду. Которая из за высокой стоимости перевозок и так стоит в полтора раза больше, чем в Финляндии. Это самый голодный край в провинции. Люди вынуждены покидать свои дома и переселяться ближе к промышленным районам, Сортавала и Куркиёки. Что ещё больше осложняет ситуацию в этом регионе. С населением в 4000 человек 40 % не имеют работы. В результате в 4 из 5 районов восточной Карелии практически прекратили работу лесозаготовительные предприятия. В Лоймола работают только 100 человек, в Суоярви 200. Настоящим прошу Вас приложить все усилия для строительства железной дороги в этот регион."<br>На фотографии представлена дорога от Хаутаваара до Коккониеми <br><br><a href="https://vk.com/wall-174238550_28472" rel="noopener" target=_blank>https://vk.com/wall-174238550_28472</a> balabolka Wed, 17 Sep 2025 18:59:11 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5425729.htm#pp5425729 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5425729.htm#pp5425729 &#9993; Письмо из деревни 1843 года<br><br>В 1843 году в глухой карельской деревне Кякисалми (ныне — Пряжинский район) крестьянин по имени Илья Михайлович Виртанен написал прошение в Олонецкое губернское правление. Письмо было написано от руки, на ломаном русском языке — с пометками на карельском в скобках. Оно сохранилось в фондах РГИА.<br><br>Приводим текст письма:<br>Государь мой, губернатор!<br>Благосклонно прошу помощи от власти вашей, ибо нет уже сил терпеть.<br>Три года подряд не было хлеба, только картофель да ботва. Летом дожди, осенью мороз. Свинья пала с голоду, корова дала молока только на крещение.<br>А налог — 15 рублей серебром — требуют в срок. Не имею чем платить.<br>Забрали последнюю лошадь — ту, что возила дрова зимой.<br>Теперь как жить? Как пахать?<br>Я не беглый, не вор, а крестьянин государев, служилой. Отец мой платил оброк, дед — тоже. Но ныне тягость сия не по силам.<br>Прошу отсрочить налог до урожая, или дать взаймы на семя.<br>А коли нет милости — тогда уйду за границу, где, говорят, карелам дают землю и волю.<br>Ваш покорный слуга, Илья Виртанен, крестьянин деревни Кякисалми, 12 июня 1843 года<br>А теперь разберем текст по фактам:<br><br>1. Тягловое бремя<br>В 1840-х годах карельские крестьяне платили подушный налог и оброк. Даже после отмены крепостного права в Олонецкой губернии (1861 г.) до этого — крестьяне были временнообязанными, но уже платили деньги и отрабатывали барщину.<br><br>По данным переписи 1858 г., средний налог на душу в Олонецкой губернии — 12–18 рублей в год.<br>Для сравнения: мешок ржи стоил 3–4 рубля.<br><br>2. Климат и голод<br>Карелия — зона рискованного земледелия. В 1840-е годы были холодные лета, неурожаи. В архивах есть записи о голоде 1842–1843 гг. в Олонецком крае.<br><br>В отчёте врача из Петрозаводска за 1843 г.:<br>«В деревнях Кякисалми и Куркиёки зафиксированы случаи смерти от истощания. Население питается корой, рыбой и картофелем»<br><br>3. Миграция в Финляндию<br>Фраза «уйду за границу» — не пустая угроза.<br>С 1809 по 1917 г. Финляндия входила в состав Российской империи, но имела автономию, лучшую земельную политику и меньшие налоги.<br><br>В 1840-х годах тысячи карелов переселялись из Олонецкой губернии в финские провинции (Кюля, Нурмес, Коувола), где им давали землю и освобождали от налогов на первые 10 лет.<br><br>Архивы финской полиции:<br>«В 1844 г. в приход Нурмес прибыло 47 семей из Олонецкого края. Все указали причину: "тяжёлая жизнь и налоги"»<br>(Kansallisarkisto, HA 3, Vuosikirjat 1844)<br><br>Что стало с Ильёй Виртаненом?<br>В архиве нет ответа на его письмо.<br>Но в списке переселенцев 1845 года в финском приходе Иломантти значится:<br><br>«Виртанен Илья, 38 лет, бывший крестьянин Кякисалми, прибыл с женой и тремя детьми. Выделена земля — 15 морг (&#8776;18 га)»<br>(Kansallisarkisto, HA 3, Siirtolaisuus 1845)&#9993; Письмо из деревни 1843 года<br><br>*******************************<br>В результате Суоярвская волость стала пограничной. В начале 1918 года население, спасаясь от гражданской войны в Финляндии, начинает перебираться в более тихие места. А православное население начинает переселяться в Россию. В 1918 году из уехавших жить в Россию 77% были православными, 55% –женщинами. Но это по всей приграничной Карелии. Жители Суоярвской общины в меньшей степени участвовали в этом процессе. Много православного населения осталось.<br>Так как родственные связи были во всех близлежащих деревнях, многие пересекали границу с Россией нелегально, не имея при себе паспорта. Особенно этот процесс оживлялся во время больших праздников, когда ежедневно границу пересекали сотни человек. Должностные лица, стоявшие на границе, не предъявляли жестких мер к нарушителям границы. Часто вместо паспорта можно было перейти границу, имея при себе лишь данное местным старостой удостоверение личности, написанное часто на обычном листке бумаге. balabolka Wed, 17 Sep 2025 15:14:24 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5383870.htm#pp5383870 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5383870.htm#pp5383870 Но порой случались и беды. Но это уже от людского фактора.<br>" Это произошло в октябре 1928 года.<br>Вчера днем в деревне Игноила произошло ужасное происшествие. Грузовик с пассажирами упал в бурлящую реку и затонул. Есть опасения, что все погибли. Относительно инцидента прошлой ночью стало известно следующее: В 6 часов дня грузовик прибыл на паром Игноила на берегу Суоёки. За рулем автомобиля находился житель Олонца Александр Тароев. Судя по всему, он прибыл из Хюрсюля и имел в качестве пассажиров несколько молодых людей, которые возвращались с праздника. Когда машина подошла к парому, чтобы заехать на него, паром еще не достиг берега. Однако водитель автомобиля не заметил этого, пока не стало слишком поздно. В месте переправы имеется крутой спуск, поэтому он не смог затормозить машину, которая и нырнула в реку . В этом месте река очень глубокая и течение сильное. Насколько известно, никому из пассажиров машины не удалось добраться до берега, и считается, что все они погибли. С места аварии было объявлено, что утонувшими были найдены как минимум четыре человека: водитель автомобиля Александр Тароев, Вера Федотова из Хаутаваара и брат и сестра Оути и Настя Бурчовы из деревни Игноила. Тароеву было 22 года. Вере Федотовой 16 лет, Оути Бурчову 20 лет и Насте Бурчовой 16 лет. Сообщается также, что в машине не было других людей. В ходе предварительных слушаний выяснилось, что водитель Тароев в момент аварии находился в состоянии алкогольного опьянения и ехал на большой скорости. Тела погибших были обнаружены на некотором удалении от места аварии на глубине около 5 метров. На самом месте аварии река имеет глубину 3 метра." balabolka Sun, 27 Jul 2025 22:12:48 +0300 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5383861.htm#pp5383861 https://forum.vgd.ru/1066/balabolka54938/p5383861.htm#pp5383861 Наступила весна 1940 года.<br>Закончилась Зимняя война. За это время была построена железная дорога и всё вроде как потихоньку стало налаживаться... до июня 1941 года.<br>" Скот колхозов из сельсоветов Крошнозерского,<br>Салменицкого, Катчельского, Вешкельского, Чалкосельгского,<br>Улялегского, Кунгозерского, Лахтинского, Сямозерского<br>эвакуирован, находится в настоящее время в Пряжинском районе,<br>в Важинской Пристани, в Святозере, Киндасове и следует по маршруту : Кашканы - Мошничье - Вознесенье..."<br><br>***************<br><br>Докладная записка заместителя начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР — начальнику Особого отдела ГУГБ НКВД СССР В.М. Бочкову о просчетах командования 8-й армии. 4 декабря 1939 г. из Вешкелицы.<br>" О причинах медленного продвижения частей 8-й армии<br>8-я армия создалась на базе армгруппы, созданный руководящий аппарат (штаб) 8-й армии по-существу не является аппаратом, способным должным образом руководить армией во время войны, это аппарат, способный кое-как производить инспектирование воинских соединений в мирное время....<br><br>***************<br><br>Но мир этот простоял около 10 лет и уже в конце 1939 года жители Вешкелицы в полной мере оценили масштаб происходящего.<br>На реке Шуя была единственная переправа в сторону Суоярви, и по этой дороге шло снабжение фронта. Как результат...<br>Из оперативных сводок:<br>" Имеют место случаи направления в армию технических средств, которые совершенно сейчас не нужны. Из Ленинграда через Петрозаводск начальником инженерной службы армии Шурыгиным был направлен в район боевых действий понтонный мостовой батальон. Трактора с прицепами, перевозившими имущество батальона, забили дорогу от Вешкелиц до передовых частей. Потребовалось трое суток для расчистки пути, а имущество батальона, совершенно ненужное зимой, свалили в дер. Сувилатчи на зимовку"<br>" Наличие больших заторов на пути следования транспортов, отрыв транспорта от своих частей из-за невозможности проехать до сих пор не заставило командование соединений принять решительные меры к налаживанию службы регулирования. Движение транспорта по-прежнему не регулируется. Машины с боеприпасами простаивают по 10—15 часов, не имея возможности двигаться. Правила езды шоферами не соблюдаются и никто за этим не наблюдает. Подъемы песком не посыпаются. На участке дороги Вешкелице-Суоярви 1 и 2 декабря до 300 машин, груженных боеприпасами, продовольствием и фуражом, около суток стояли без движения, не имея возможности из-за заторов подойти к ст. Суоярви.<br><br>***********************<br><br>И всё же к 30-му году всё устаканивается и жизнь вошла в тихое , мирное русло.<br>На период 1933 года в Вешкельский сельсовет входило 38 больших и малых деревень. Всего было зарегистрировано 2012 человек. 989 мужчин против 1023 женщин. Из них большая часть карел по национальности- 1953 человека. Русских 31 и 24 финна. На то время сельсовет входил в Пряжинский район.<br><br>Оценили 28 человек<br><br>*************************<br><br>24 апреля 1919 года финские формирования заняли село Вешкелица, а по сути, хоть и говорят везде и пишут, что армия не участвовала в этой авантюре, ясно же , что это и была армия Финляндии. Ведь не с копьями, да луками же шли . А снабжение, логистика и пр.<br>И хоть история и умалчивает один эпизод, но можно предположить сценарий.<br>Про Выборгскую резню я не буду тут описывать, всё в интернете есть. Скажу только, что предположительно в 1918 году в городе Выборг погибло от 3 до 5 тыс. русских. И не просто русских, а стариков, женщин, детей.<br>А мы возвращаемся в Вешкелицу. Обычное русское село со своим сельсоветом, где бок о бок проживали не только карелы, но и русские. В деревне Педагдя, что входила в состав Вешкелицы проживало русских почти четверть всего населения. Что стало с этими людьми, можно только представить.<br>И даже не смотря на то, что в 1920 году был подписан мирный договор, ещё последующих более 3 лет финские бандформирования делали набеги на приграничные территории и Вешкелица не стала исключением.<br><br><br>********************************<br>Из за скудности информации у меня нет возможности как то описать жизнь в селе. По одной простой причине, что газет того периода не почитать в виду отсутствия оцифровки, как в прочем и периода нынешнего. Но я не думаю, что жизнь местного населения как то отличалась от быта жителей соседних деревень. Так же пахали земли, косили для скота траву, собирали урожай.... пока не пришёл 1918 год.<br>Весной этого года во время гражданской войны в Финляндии , как принято у нас говорить, между красными и белыми , при поддержке Германии, Швеции и др. стран после выдворения красных финнов с территории Финляндии, финские формирования вторглись на территорию СССР.<br>6—7 марта появилось официальное заявление главы финляндского государства Свинхувуда о том, что Финляндия готова пойти на мир с Советской Россией , если к Финляндии отойдут Восточная Карелия, часть Мурманской железной дороги и весь Кольский полуостров.<br>15 марта генерал Маннергейм подписал приказ о выступлении на завоевание Восточной Карелии трёх финских групп вторжения.<br>И с этого момента Вешкелица замелькала в финской прессе.<br>Из за скудности информации у меня нет возможности как то описать жизнь в селе. По одной простой причине, что газет того периода не почитать в виду отсутствия оцифровки, как в прочем и периода нынешнего. Но я не думаю, что жизнь местного населения как то отличалась от быта жителей соседних деревень. Так же пахали земли, косили для скота траву, собирали урожай.... пока не пришёл 1918 год.<br>Весной этого года во время гражданской войны в Финляндии , как принято у нас говорить, между красными и белыми , при поддержке Германии, Швеции и др. стран после выдворения красных финнов с территории Финляндии, финские формирования вторглись на территорию СССР.<br>6—7 марта появилось официальное заявление главы финляндского государства Свинхувуда о том, что Финляндия готова пойти на мир с Советской Россией , если к Финляндии отойдут Восточная Карелия, часть Мурманской железной дороги и весь Кольский полуостров.<br>15 марта генерал Маннергейм подписал приказ о выступлении на завоевание Восточной Карелии трёх финских групп вторжения.<br>И с этого момента Вешкелица замелькала в финской прессе.<br><br>********************<br><br>,,,,,,,,и далее balabolka Sun, 27 Jul 2025 22:09:47 +0300